Водитель встречной вылетел на красный, был удар, визг металла, и темнота.

Я слышал всё вокруг но не мог пошевелиться, не мог открыть глаза, не мог сказать ни слова. Где-то рядом монотонно пикали мониторы, лязгал инструмент, обрывки чужих фраз доносились как сквозь воду. Врач объяснял кому-то — глубокая кома, прогнозов нет, говорите с ним почаще, это помогает.

Елена приходила каждый день. Плакала, звала меня по имени, умоляла очнуться. Я слышал её и хотел кричать что я здесь, что слышу каждое слово, что мы справимся. Но тело не слушалось совсем, ни один мускул не двигался.

Приходил отец, Виктор Николаевич. Отношения у нас были сложные — он изменял маме много лет, она в итоге не пережила, а я так и не простил ему этого. Но когда услышал его голос в больничной тишине, эти слова про не сдавайся мальчик мой, внутри что-то потеплело вопреки всему старому.

Дни шли. Я лежал, слушал и ждал.

На девяностый день мне впервые удалось на секунду разлепить веки. Мелькнула белая стена палаты и силы сразу кончились. Но я понял что возвращаюсь.

В палате была Елена. Она не заметила того мгновения и начала говорить. Голос был такой которого я никогда раньше не слышал. Холодный, ровный, совершенно чужой.

— Девяносто дней я притаскиваюсь сюда как на работу, бормочу сказки как приказал тот идиот-врач. Меня тошнит от этого. Когда ты уже умрёшь и освободишь меня?

Я решил что это галлюцинации, что больной мозг играет со мной. Такого не может быть.

Но она продолжала. Говорила что никакой любви с её стороны не было никогда, только статус и деньги. Что поняла это прямо во время нашей свадьбы, потому что именно тогда встретила Виктора. Моего отца. Что их роман начался с первого дня нашего с ней брака. Что маленький Илья его сын, они даже сделали экспертизу чтобы убедиться. И что мне давно пора умереть и освободить их обоих, потому что пока я живой они не могут быть вместе открыто.

Я слушал и не мог поверить. Жена которую я боготворил. Отец которому я только что был рад. Ребёнок которого считал своим.

Внутри что-то замкнуло как высоковольтный кабель. Я открыл глаза.

ПРОДОЛЖЕНИЕ:

Елена сидела ко мне вполоборота и всё ещё говорила. Потом осеклась, медленно повернулась — и наши взгляды встретились. Из её груди вырвался сдавленный писк ужаса. Она вскочила, глаза забегали по палате, потом она шагнула к аппарату жизнеобеспечения и дёрнула за один из шнуров.

В этот момент дверь распахнулась и вошёл врач.

— Что вы здесь делаете? — рявкнул он, увидев её у аппарата.

— Прибор зашумел, я испугалась, — заикаясь выдавила она, отворачиваясь к стене.

Врач отодвинул её, склонился надо мной, мои ресницы задрожали. Он тут же выставил Елену за дверь и позвал медсестёр.

Через некоторое время она вернулась с отцом. Виктор Николаевич изображал радость и облегчение, говорил что это счастье и божественное вмешательство. Елена нервно покусывала губы и держалась чуть поодаль. Потом набралась смелости, присела на край кровати и попыталась ласково погладить мою руку.

Я собрал все силы какие у меня были.

— Пошли вон. Оба.

Отец начал что-то объяснять, говорил что Елена наговорила лишнего от нервного истощения, что не надо принимать это близко к сердцу. Я спросил его прямо — правда ли про роман с ней, правда ли что Илья его сын.

Долгая пауза.

— Да, — наконец сказал он тихо. — Правда.

Я попросил их уйти и забыть дорогу в клинику. Они ушли.

На восстановление ушёл месяц. Заново учился владеть телом — от первых попыток сесть до осторожных шагов по коридору, держась за стену. Это было мучительно и медленно. Но я шёл. Когда уже готовился к выписке, медсестра прокатила мимо инвалидную коляску с пациенткой. Я бросил случайный взгляд на её лицо и застыл на месте.

Алиса.

Девушка из моего прошлого. Та которую я когда-то любил по-настоящему и которая исчезла в один день пока я был в командировке. Я искал её везде, расспрашивал соседей, поднимал связи. Виктор тогда только разводил руками и говорил про ветреность молодых девиц. Теперь я понял почему она исчезла.

Вечером пробрался в её палату. Она не удивилась, будто ждала. Рассказала что отец пришёл к ней и объяснил доходчиво — продолжение их отношений обернётся для неё катастрофой. Она испугалась и ушла не сказав ни слова. Потом я спросил как она здесь оказалась и почему лежит с травмой ног.

Она посмотрела на меня с искренним удивлением.

— Максим, в той встречной машине была я. Мне позвонили из детского сада что дочке плохо, я летела не разбирая дороги. Была уверена что полиция тебе всё рассказала.

Про дочку я не знал. Утром пошёл к её врачу и узнал остальное — нужна дорогостоящая повторная операция, денег у неё нет, если останется в коляске органы опеки могут забрать ребёнка. Врач смотрел на меня поверх очков и говорил что по вине этой пациентки я провёл три месяца в коме.

— Готовьте счета, — сказал я. — Я оплачу всё.

Операцию провели через два дня. Я никуда не уехал из больницы, каждый день приходил к ней, приносил соки и фрукты, сидел рядом и разговаривал. Старое чувство разгоралось снова, тихо и неостановимо. Следователь поймал меня в коридоре, говорил про уголовное дело, про то что я провёл в коме три месяца и это серьёзно. Я сказал что не имею претензий и никаких бумаг подписывать не буду. Он покрутил пальцем у виска и ушёл.

В день выписки я приехал с огромным букетом алых роз. Подхватил её на руки прямо у дверей отделения, она смеялась и отбивалась, говорила что нас должны встречать, что сейчас придёт знакомая с дочкой Ксюшей.

Из-за угла вышла женщина с маленькой девочкой лет пяти. Девочка увидела Алису и со всех ног побежала к ней, вцепилась и зарыдала умоляя больше никогда не исчезать. Алиса прижала её к себе и тоже заплакала.

Я смотрел на девочку. По спине медленно пополз холодок. Я знал эти черты, слишком хорошо знал их — это были мои черты, мои глаза, мой разрез губ.

Алиса перехватила мой взгляд и тихо сказала:

— Максим. Ксюша — это твой ребёнок.