Я вышла замуж три года назад. Мама с первого дня называла Артёма «Тёмочкой» и смотрела на него так, как смотрят на чужую красивую вещь в витрине — долго, с лёгкой обидой, что у тебя такой нет. Я тогда списывала это на материнскую радость: мол, дочери повезло, и слава богу.
Артём — спокойный, надёжный, с тёплыми руками и тихим голосом, от которого даже в промозглый ноябрь становилось уютно. Когда я тяжело носила первого, Мишутку, и потом, после операции, восстанавливалась полгода — он не спал ночами, варил мне бульоны по рецепту своей бабушки Вари, носил сына на руках по коридору и пел ему что-то невнятное, морское. Мама приходила, садилась на край моей кровати и повторяла: «Танюша, такие мужчины бывают только в сказках. Тебе повезло, как никому из нашего рода». Отец, Михаил Семёнович, поначалу кивал. А потом стал хмуриться и выходить курить на балкон, едва жена заводила про «Тёмочку».
Я поправилась. Сейчас жду второго — двадцать восьмая неделя, девочка. И вот месяц назад мама сказала по телефону — между ценой на гречку и жалобой на соседку сверху, — что любит моего мужа безумно. Сказала так, будто кашлянула. «Знаешь, Танюш, такие мужчины существуют только в легендах. А тут — рукой подать». Я замерла с тёркой над миской с яблоком, и сок капал мне на пальцы, а я не чувствовала.
Маме пятьдесят три. Она красивая — высокая, с длинной шеей, с тёмными бровями вразлёт. В молодости её сравнивали с Самойловой. Артёму двадцать восемь. Когда они теперь говорят по телефону, мама дышит так жадно, будто только что взбежала на пятый этаж. Спрашивает только про него: что делает, как спал, не устал ли. О Мишутке — вскользь. Обо мне — почти никогда.
А в середине октября она решилась. Напросилась с ночёвкой — к стоматологу с утра в нашем районе, через весь город неудобно. Папа в командировке, ей одной грустно. Я постелила ей в гостиной на разложенном диване, поставила рядом графин с водой, как она любит. Уложила Мишутку, поцеловала Артёма и ушла в спальню — живот тянул, поясницу ломило, я провалилась в сон, едва коснувшись подушки.
Проснулась около трёх ночи от жажды. Тихо вышла в коридор. И на полпути услышала её голос — тихий, грудной, такой, каким женщина зовёт одного-единственного мужчину в мире.
— Тём, ты не спишь? Я воды налью, не вставай... Ой, темно, ноги ушибу.
Я остановилась. Сердце колотилось так, что я приложила руку к животу. В гостиной горел ночник. Артём стоял в проёме — я видела силуэт в халате. Мама сидела на диване, и её ночнушка — шёлковая, цвета слоновой кости, которую я раньше у неё не видела ни разу — соскользнула с одного плеча.
— Тёма, посиди со мной минутку. Мне тревожно. Сон плохой приснился.
— Тамара Игоревна, я воды налью и Татьяне отнесу, она просыпается ночью пить.
— Ну подожди ты. Сядь. Ты совсем со мной не разговариваешь. — И тише, протяжно: — Ты ведь видишь, как я к тебе...
Я не дышала. Я стояла, прижавшись к стене, и думала: вот сейчас он сядет, и мой мир обвалится. С ребёнком в животе. С Мишуткой за стеной. С мамой, которая когда-то заплетала мне косички и пела «Спят усталые игрушки».
Артём не сел. Он напрягся всеми плечами, будто увидел змею.
— Тамара Игоревна, — голос у него был ровный, но взрослый, чужой, не тот, которым он говорит со мной, — я сейчас сделаю вид, что этого не слышал. Завтра вы уедете рано. И мы с вами этого разговора никогда не вспомним. Ради Татьяны. Ради Михаила Семёновича. Ради вас самой.
— Тёмочка, ты не понял...
— Я всё понял. И поэтому уже полгода стараюсь не оставаться с вами в одной комнате. Танечка ничего не знает. И не узнает. Если только вы сами не вынудите.
Мама ахнула — как девочка, которую отшлёпали при гостях.
— Да как ты смеешь... я тебе в матери гожусь!
— Вот именно, — сказал он тихо. — Вот именно.
Он развернулся. Я скользнула в спальню, легла на бок, уткнулась в подушку. Через минуту Артём вошёл со стаканом воды, поставил на тумбочку, погладил меня по плечу — он думал, я сплю. Лёг рядом, и я слышала, как он долго не может уснуть, как один раз шумно выдохнул в потолок.
Утром я встала первой. Сварила кофе, нарезала сыр. Мама вышла на кухню одетая, причёсанная, с подкрашенными ресницами. Глаза красные.
— Танюш, я, наверное, поеду. Спина разболелась на вашем диване.
— Мам, сядь, — сказала я и сама удивилась, как ровно прозвучал мой голос. — Я всё слышала ночью. Всё.
Лицо у неё стало белое, потом красное, пятнами. Артём в этот момент вошёл с Мишуткой на руках, увидел нас, всё понял и без слов вышел с сыном гулять.
Мама заплакала — беззвучно, ровными каплями в кофе.
— Я тебя люблю, мам, — сказала я. — И буду любить, потому что по-другому не умею. Но то, что ты делаешь, — не любовь. Ты выбрала самого худшего человека, на которого можно было это направить. Моего мужа. Отца моих детей. И тот момент, когда я больше всего тебе доверяла.
Она опустилась на колени около моего стула, уткнулась лбом в моё колено и зарыдала — громко, по-бабьи, как воют над покойником.
— Прости, доченька, я с ума сошла, я не знаю, что на меня нашло...
— Не приходи к нам, мам. Пока я сама не позову. Может, через месяц. Может, через год. Может, никогда — я не знаю. Сходи к врачу. К настоящему. И с папой поговори. Не про гречку.
Она ушла через двадцать минут. Я смотрела в окно, как она идёт по двору — маленькая, в бежевом пальто, с пёстрым шарфом, и плечи опущены, как у девочки, которую не взяли в игру.
В декабре я родила Варю — назвали в честь Артёминой бабушки, той самой, чей бульон спасал меня после первых родов. Папа приезжает почти каждые выходные — играет с Мишей, баюкает Варю, чинит сушилку для белья. Он постарел за эту зиму, осунулся.
В один из вечеров, когда Артём уложил детей и вышел в магазин, папа долго молча пил чай, а потом сказал, не глядя на меня:
— Танюш. Я знаю. Давно.
Я опустила чашку.
— Что — знаешь?
— Всё. Про мать. Это у неё не первый раз.
Мне стало холодно где-то под рёбрами.
— Пап, ты о чём?
Он усмехнулся, тяжело, как старая собака.
— Двадцать лет назад был мой друг, Сергей. Ты его не помнишь, ты во втором классе была. Он тогда нам полку на кухне вешал. Я уехал на три дня в Тверь — вернулся, а у меня в доме всё по-другому. И Серёжа со мной больше не здоровался. Я не спрашивал. Я тогда решил — у нас дочь, и я мать дочери из дома не выгоню. Я думал, это был один раз, бес попутал. Потом был ещё один, лет десять назад, — стоматолог её. Я тоже промолчал. А с Артёмом... — он наконец посмотрел на меня, и глаза у него были сухие, выцветшие, — с Артёмом я понял, что это не «бес». Это она такая. Ей нужно, чтобы её выбирали. Каждый раз заново. А мы с ней — это уже не выбор, это привычка.
Я не могла говорить. Я сидела и смотрела, как он крутит в пальцах ложку.
— Зачем ты мне это сейчас говоришь, пап?
— Затем, что ты решаешь — пускать её обратно или нет. И ты должна решать, зная всё. А не половину. Мать твою я не брошу — у нас сорок лет за плечами, и куда я с ней теперь, такой. Но ты — не я. Ты молодая. Не повторяй за мной из жалости. Жалость — плохой клей.
Он допил чай и пошёл собираться. У двери обернулся:
— И ещё. Она тебе скажет, что лечится. Может, и правда ходит к кому-то. Но ты не путай: лечатся — от болезни. А у неё не болезнь, Танюш. У неё характер.
Мама позвонила в начале мая. Голос тихий, без прежнего жадного придыхания. Сказала, что четыре месяца ходит к психотерапевту, что ей стыдно так, что по ночам иногда не может выйти из комнаты. Не просит прощения. Просто хочет, чтобы я знала. И если когда-нибудь — хоть на пять минут, хоть на крыльцо, хоть посмотреть на Варечку издалека.
Я долго молчала. Папины слова стояли у меня в горле как кость. А потом я всё-таки сказала:
— Приезжай в субботу, мам. К обеду. Я борщ сварю.
Она приехала. Принесла Мише деревянный паровозик, расписанный неровно, по-детски, синими и красными цветами — оказывается, теперь ходит на роспись по дереву. Подержала Варю ровно три минуты, отдала мне, и пальцы у неё дрожали. На Артёма почти не смотрела — здоровалась, благодарила за борщ, и всё. Он держался ровно, по-доброму, но без прежней теплоты.
После обеда, когда Артём увёл Мишу в детскую, мама на кухне вдруг наклонилась ко мне через стол и сказала очень тихо:
— Танюш, я ведь не просто так приехала. Мне врач сказал — нужно проговорить вслух. Иначе не отпустит. Я тебе должна сказать одну вещь, и потом ты сама решишь.
Я почувствовала, как у меня немеют губы.
— Мам, не надо.
— Надо. Я в ту ночь не первый раз к нему подошла. Я подходила и раньше. Месяца за три. Он мне тогда тоже отказал. Я думала — стесняется тебя, ребёнка, обстановки. Я думала — если ещё раз, по-другому... Я тебе говорю это не для того, чтобы сделать больно. Я тебе говорю, чтобы ты знала, какой у тебя муж. Он молчал полгода. Ради тебя. Он мог тебе сказать тогда, в марте. Не сказал.
Она встала, поставила чашку в раковину аккуратно, как чужая, и пошла к двери. У порога обернулась:
— Я больше не приду. Сама. Без твоего звонка. Спасибо за борщ.
И ушла, не дожидаясь, пока я найду слова.
Я сидела на кухне ещё долго. Артём с Мишей возились в детской, Варя сопела в люльке. И я думала не про маму. Я думала про Артёма — который полгода ходил с этим внутри, варил мне бульоны, гладил мой живот, целовал в висок и ни разу, ни единым взглядом, ни единой паузой не выдал, что между ним и моей матерью уже был один такой разговор. До меня. Без меня.
Это было любовью? Наверное, да. Самой настоящей, какая бывает. Когда тебя берегут даже от правды, потому что правда — слишком тяжёлая для женщины с осложнённой беременностью.
Но это была ещё и стена. Маленькая, аккуратная стена между нами, которую он построил сам, тихо, по кирпичику. Из лучших побуждений. И эту стену теперь никуда не деть — она будет стоять между нами всегда, даже когда мы состаримся и забудем имя той ночнушки цвета слоновой кости.
Артём вышел из детской, увидел моё лицо и понял. Он не стал спрашивать. Сел напротив, взял мои руки в свои — тёплые, как всегда.
— Она сказала тебе про март.
— Да.
— Я хотел тебе сказать. Тогда же. Но ты лежала на сохранении. И я подумал — потом. А потом ты родила. И я подумал — никогда. Я был не прав, Танюш.
— Я знаю.
Мы сидели молча. За окном цвела черёмуха — белая, густая, как тот шёлк, которого мама с той ночи больше никогда не надевала. И я поняла одну вещь, очень простую и очень взрослую, до которой раньше не доходила.
Самое страшное предательство приходит не от чужих. И не всегда — от тех, кого ты в нём подозреваешь. Иногда оно приходит от человека, который тебя любит больше всех на свете и решает за тебя, что тебе можно знать, а чего нельзя. И ты не можешь на него за это сердиться. Но и забыть — тоже не можешь.
Маму я больше не позвала. Не потому, что не простила. А потому, что папа был прав: жалость — плохой клей. Папа приезжает по-прежнему, один. Про маму говорит коротко: «Жива, здорова, рисует». Иногда передаёт мне баночку её малинового варенья — того самого, из моего детства, к манной каше. Я ставлю баночки в шкаф и не открываю. Их там уже семь.
А с Артёмом мы живём дальше. Хорошо живём. По-настоящему. Только иногда, ночью, я смотрю, как он спит — ровно, с детским полуоткрытым ртом, — и думаю: интересно, что ещё он решил мне не говорить. Из любви.
И тут же гоню эту мысль. Потому что иначе никак.