Я всегда гордилась своим мужем Димой. Про таких говорят «золотые руки» — и это правда. В нашей квартире всё работало как часы: розетки не искрили, стиральная машинка не прыгала по ванной, двери шкафов не скрипели. Если ломался стул, он укреплял его так, что тот становился крепче нового. Я привыкла к этому как к дыханию, как к его присутствию рядом. Казалось, я вышла замуж за идеального мужчину, и жизнь наша была прекрасна.

Но соседи узнали быстро. Тётя Зина с третьего этажа первой принесла старый торшер, искрящий от страха пожара. Дима покрутил его, почини, через час светил ярче, чем новый. Потом Виктор из соседней квартиры — угрюмый мужик, держащийся особняком, — притащил импортный чайник с подсветкой, подарок от жены. Чайник не греет, говорит Виктор. Дима пообещал посмотреть. Чайник осел на нашем подоконнике, я перестала его замечать. Это была жизнь — правильная, уютная, где каждый при деле. Я даже не подозревала, что за этой идиллией скрывается что-то тёмное.

Первой вернулась тётя Зина. Стояла на пороге, теребила платок, виновато говорила: «Доченька, он опять не горит, может, провод отошёл?». Когда я крутила торшер в руках, мне показалось странным, что провод болтается как отсоединённый специально, но я отогнала мысль. Через пару дней пришёл Виктор, хмурый, как всегда. Сказал, что зайдёт через три дня за чайником, и чтоб был готов.

Вечером я нашла Диму на кухне. Он разобрал чайник и ковырялся в нём отвёрткой. Спросила, скоро ли. Он буркнул про сложную схему. В назначенный день Виктор подошёл, Дима дал ему чайник. Виктор ушёл. Но через час позвонил и орал в трубку так, что слышно было без динамика: «Что за хрень?! Он не включается! Вы подсунули мне сломанный?!». Дима побледнел, начал оправдываться. Когда он положил трубку, я впервые увидела его по-другому — он сидел на диване, смотрел в пол, и что-то в его глазах мне не понравилось.

В ту ночь я не спала. Лежала, смотрела в потолок, а рядом Дима дышал ровно, как ни в чём не бывало. Часа в два ночи заметила свет на кухне. Тихо встала, на цыпочках подошла к двери. Приоткрыла.

Дима сидел за столом перед чайником Виктора. Рядом плоскогубцы, паяльник, канифоль. Он аккуратно, почти хирургически, отсоединял проводок от платы, потом кусачками перекусил его у основания. Я не верила глазам — чайник же у Виктора, почему он здесь? И Дима не ремонтирует его, а ломает. Преднамеренно ломает.

Я толкнула дверь, шагнула в кухню. Дима вздрогнул, уронил кусачки, обернулся. Лицо белое, глаза бегают. «Ты чего не спишь?» — спросил сипло. Я молча показала на чайник. Дима замялся. «Он сам принёс, сказал, что опять сломался, я проверяю». Но я видела — он не проверял, а ломал.

«Дима, я всё видела. Ты только что перекусил провод. Ты намеренно его ломаешь, чтобы Виктор не забрал? Ты делаешь это специально?». Голос мой звучал ровно, но внутри кипело возмущение. Дима сник, закрыл лицо руками. «Не выгоняй меня, — прошептал. — Я не могу иначе. Я не могу отдавать вещи».

Я села напротив. Чайник лежал развороченный, с торчащими проводами. Дима запинался, рассказывая. В детстве его забирали в интернат на каникулы. Всё, что он брал в руки, потом забирали. Его игрушки, его вещи. Он научился быстро к ним привязываться, потому что время было ограничено. Когда вещь ломалась, её не забирали — оставляли ему. Годы прошли, а схема осталась в голове: если вещь полезна, если она нужна человеку — её отберут. Если она сломана — останется твоей.

Я слушала и понимала, что передо мной не психопат. Передо мной человек, который боится потери так, как могу бояться я. Только он выразил это по-другому.

На следующий день я позвонила психологу.

Психолог согласилась принять Диму. Первые три месяца он упорно отрицал, что есть проблема. Потом, наконец, начал рассказывать. О холодном интернате, о том, как дети передирались из-за игрушек, о боли отделения. О том, как он научился создавать вещи, чтобы иметь хоть что-то своё.

Я тоже пошла на терапию — вдвоём с ним. Психолог предложила странный способ. Начать отдавать вещи намеренно. Дима дарил соседям что-то сломанное, потом мы вместе его чинили, и он видел, что вещь живёт дальше, не исчезает. Что она приносит радость другому человеку. Виктор приносил чайник на ремонт, Дима его чинил честно, и я сидела рядом, поддерживая его.

Это заняло год. Год каждодневной работы. Но однажды Дима отдал отремонтированный чайник Виктору, и его лицо было спокойным. Не радостным, не грустным — просто спокойным. После этого разговора, когда сосед ушёл, Дима прошёл на диван, сел, и я подошла, обняла его со спины.

«Спасибо, — сказал он, — что ты не ушла».