Мы познакомились с Тамарой на первом курсе, на лекции по истории — оказались за одной партой, и она шёпотом сказала мне что преподаватель похож на варёную сосиску. Я засмеялась так что нас обеих выгнали в коридор. Вышли, посмотрели друг на друга и засмеялись снова, и с этого всё началось.Тридцать лет мы были рядом со всем. С первой любовью и первым разочарованием, с замужеством и родами, с болезнями детей и смертью родителей, со всем тем большим и маленьким из чего складывается жизнь. Я не могла представить себя без Тамары так же как не могла представить себя без рук.
А потом поссорились. Из-за денег — я одолжила, она не вернула вовремя, я сказала лишнее, она сказала в ответ, и как-то всё разрослось до такого что в какой-то момент мы обе замолчали и разошлись. Я ждала что она позвонит первая. Она ждала что я. Никто не позвонил. Прошёл месяц. Потом год. Потом двенадцать лет.
Я думала о ней чаще чем хотела признавать. Видела что-то смешное и думала — Тамара бы оценила. Слышала песню которую мы любили в молодости и думала — интересно как она. Но не звонила. Гордость странная вещь, умеет жить в человеке очень долго и питаться совершенно непонятно чем.
Мой муж однажды говорит — позвони ты ей, двенадцать лет прошло, из-за чего вообще поссорились. Я говорю — не буду. Он говорит — дуры вы обе. Я говорю — может быть. И всё равно не звоню.
В феврале, поздно ночью, когда за окном мело и я не спала просто так, мобильный засветился в темноте и на экране было её имя. Я даже не удалила её из контактов за все эти годы, вот что странно. Взяла трубку. — Галь, — говорит она. — Мне больше некому позвонить.
Помолчала секунду и добавила тихо: — У меня рак. Я только сегодня узнала. Я лежала в темноте и слышала её голос, такой же как был, немного хрипловатый, я всегда любила этот голос, и думала только одно: некому позвонить. Тридцать лет дружбы, двенадцать лет молчания, и в три ночи с самым страшным — некому. Только мне. — Я приеду, — говорю. — Сейчас? Ночь же. — Жди.
Оделась, вызвала такси, ехала через ночной город и смотрела в окно на пустые улицы. Думала о том что двенадцать лет — это очень много и одновременно это ничто, это пыль, это вообще ничего по сравнению с тем что она лежит сейчас одна.
Она открыла дверь и мы стояли на пороге и смотрели друг на друга. Она постарела, я наверное тоже, мы обе постарели за эти двенадцать лет, но я всё равно видела перед собой ту девчонку из коридора которая шёпотом говорила про сосиску и смеялась до слёз.
Обнялись молча. Долго стояли так, в дверях, и ни одна не говорила ничего. Потом сидели на её кухне до утра и она рассказывала — про диагноз, про врачей, про то что операция возможна и прогноз неплохой, но страшно. Я держала её за руку и иногда говорила что-то, а иногда просто молчала рядом.
Под утро она говорит: — Галь, ты не думай что я позвонила только потому что заболела. Я и раньше хотела. Много раз. Просто не могла. — Я тоже не могла, — говорю. — Дуры мы, — говорит. — Дуры, — говорю. — Мой муж так и сказал. Она засмеялась, и я засмеялась, и мы сидели в шесть утра на её кухне и смеялись как дуры, и это было так похоже на нас, на настоящих нас, что я почувствовала как что-то внутри отпустило. Что-то что сжималось двенадцать лет и я уже привыкла к этому сжатию и давно перестала замечать.
Операция была в марте. Я была в больнице каждый день — приносила еду, сидела рядом, читала вслух когда просила, молчала когда не просила. Её муж смотрел на меня поначалу с удивлением, а потом однажды сказал спасибо просто так, в коридоре, тихо. Тамара пошла на поправку. Медленно, с трудом, но пошла. Недавно поругались из-за какой-то ерунды. Я позвонила первая.