Сын уходил в армию и я держалась весь день. Улыбалась, шутила, собирала сумку. А ночью нашла у него под подушкой кое-что. И разревелась так, как не плакала никогда в жизни

Лёша уходил в октябре. Повестка пришла в августе. Я взяла её из почтового ящика, прочитала, положила на стол. Постояла над ней минуту. Потом пошла ставить чайник — надо же было что-то делать руками. Лёше двадцать лет. Большой, шумный, вечно голодный. Полквартиры занимает одними кроссовками. Я на него ругаюсь каждый день — то носки, то посуда, то музыка в час ночи. А тут взяла повестку и стою над чайником.

Он пришёл вечером, увидел на столе, взял, прочитал.
— Ну, — говорит. — Ожидаемо.
— Ожидаемо, — говорю.
Сел ужинать. Съел две тарелки. Попросил добавки.
Я смотрела как он ест и думала — ещё два месяца. Ещё два месяца вот это всё — носки, посуда, музыка.
Хорошо что два месяца.

Собирались долго. Список вещей я нашла в интернете, распечатала, ходила по магазинам. Лёша шёл со мной первый раз, потом говорит — мам, ну я сам. Ты покупаешь не то.

— Что не то.
— Ну вот эти носки — они для бабушки.
— Носки как носки.
— Мам.
— Ладно, — говорю. — Бери какие надо.
Взял какие надо. Я смотрела на его выбор и думала — когда он вырос. Я не заметила.

В день отправки я встала в пять утра. Наварила всего что он любит — борщ, картошка, котлеты. В шесть утра, котлеты. Он встал, зашёл на кухню, увидел стол и говорит:

— Мам, нас там будут кормить.
— Ешь, — говорю.
Ел молча. Много. Потом сидел, смотрел в окно.
— Лёш, — говорю.
— Что?
— Ты как?
— Нормально, — говорит. — Ты как.
— Нормально, — говорю.
Помолчали.
— Мам, ты не реви там. На вокзале.
— Я не реву, — говорю.
Он посмотрел на меня.
— Ну да, — говорит. — Конечно.

На вокзале я не ревела. Держалась. Поправила ему воротник — он дал, не отдёрнулся. Обняла. Он обнял крепко, не по-детски.

— Ну всё, мам.
— Всё, — говорю. — Пиши.
— Напишу.
— И звони когда дадут.
— Позвоню.
— И ешь там нормально.
— Мам.
— Что?
— Всё, — говорит. — Иди. Не стой.
Я пошла.

Не обернулась. Он просил не оборачиваться — примета плохая говорил. Я не обернулась. Доехала домой. Зашла в квартиру. Тихо.
Кроссовки у порога — не все забрал, одну пару оставил. Я смотрела на эти кроссовки долго. Потом пошла убирать его комнату. Заправила кровать. Подняла подушку. И увидела.
Небольшой листок. Вырванный из тетради, сложенный вчетверо.
Я взяла его.
Развернула. Его почерк. Кривой, торопливый — он всегда писал как будто опаздывал. "Мам. Ты это найдёшь когда я уеду. Ты всегда под подушку лезешь когда убираешь, я знаю. Я не умею говорить это вслух. Ты знаешь. Мы вообще не умеем в нашей семье.
Но ты самая лучшая. Просто самая лучшая — и всё. Борщ, котлеты в пять утра, носки которые для бабушки. Всё это.
Я буду скучать. Только не говори никому.
Вернусь — куплю тебе цветы. Ты любишь белые, я помню.
Лёша."

Я сидела на его кровати и держала этот листок.
Он знал. Знал что я полезу под подушку. Специально положил.
Белые цветы. Я один раз сказала — лет пять назад, мимоходом. Он запомнил. Я ревела долго. Так как он и предсказал — сильно. В подушку, чтобы соседи не слышали. отом умылась. Поставила чайник.
Листок сложила и убрала в шкатулку где храню важное. Там Лёшин первый зуб, его первая фотография, его первая оценка в школе — пятёрка, по чтению. Теперь ещё этот листок. Писал редко — раз в две недели, коротко. Служба нормально, кормят нормально, всё нормально. Я читала эти нормально и видела за ними его — большого, шумного, вечно голодного.

Звонил когда давали телефон. Пять минут, иногда десять.
— Мам, как ты?
— Нормально. Ты как?
— Нормально. Борщ вари, приеду — съем.
— Сварю.
— Ну всё. Пока.
— Пока, Лёш.

Вот и весь разговор. Но я каждый раз после этих пяти минут ходила по квартире и улыбалась. Соседка снизу встретила однажды в лифте и говорит — Валентина, у вас вид влюблённой женщины. Я говорю — сын звонил. Она всё поняла. У неё тоже сын. Вернулся в октябре. Ровно год. Я не поехала на вокзал — он сказал не надо, сам доберусь.
Сидела дома. Борщ на плите, котлеты в духовке. Пять утра повторилось — только теперь вечер и я сижу и жду.
Позвонил в дверь в восемь вечера.
Я открыла.
Стоит. Большой, короткостриженый, с сумкой. Смотрит на меня.
— Ну, — говорит. — Привет.
— Привет, — говорю.
Зашёл. Разулся. Поставил сумку.
Огляделся — как будто проверял всё ли на месте.
Всё на месте.

Потом ушёл в свою комнату. Через минуту выходит — держит в руках белые хризантемы. Мятые немного — в сумке вёз.
— Говорил же, — говорит.
Я смотрела на эти мятые хризантемы.
— Говорил, — говорю.
Взяла. Поставила в вазу.
— Борщ будешь, — говорю.
— Буду, — говорит. — Много.
Сел за стол. Съел две тарелки. Попросил добавки.
Всё как было.

Кроссовки у порога. Музыка в час ночи.
Я лежала и слушала эту музыку. И думала — хорошо. Пусть громко. Пусть.