Муж вышел на пенсию и я поняла что не знаю этого человека. Сорок два года вместе. А тут — как чужой зашёл

Муж вышел на пенсию и я поняла что не знаю этого человека. Сорок два года вместе. А тут — как чужой зашёл. Валера вышел на пенсию в апреле. Я готовилась. Читала статьи — как пережить когда муж дома весь день. Подруги пугали. Говорили — Люда, это испытание. Наташкин муж вышел на пенсию и она чуть не развелась на шестидесятом году жизни. Я думала — ну мы не такие. Сорок два года прожили. Как-нибудь.

Первую неделю он ходил за мной по квартире.
Я на кухню — он на кухню. Я в комнату — он в комнату. Сядет рядом и смотрит. Молча. Просто смотрит.
На третий день я говорю:
— Валера, ты чего?
— Ничего, — говорит. — Просто сижу.
— Ты сорок лет не просто сидел.
— Ну вот теперь сижу.
На пятый день я не выдержала и уехала к подруге. Просто чтобы побыть без этого взгляда.
Вернулась вечером.
Зашла — тихо. Странно тихо. Обычно телевизор орёт.
Пошла искать.
Нашла его в кладовке.
Сидит на табуретке, вокруг него коробки, какие-то ящики, старые вещи которые я сто лет не трогала. И разбирает всё это. Аккуратно, методично.
— Валера, ты что делаешь?
— Разбираю, — говорит.
— Зачем?
— Люда, — говорит. — Ты знаешь что у нас в кладовке лежит лыжный ботинок. Один. Левый. С восемьдесят девятого года.
Я смотрела на него.
— Ну и что?
— И где правый?
Я не знала где правый.
Он посмотрел на меня с таким видом как будто это важно.
Я пошла на кухню пить чай.

Через неделю кладовка была разобрана, полки перевешены и всё подписано. Он сделал наклейки. Подписал каждую полку. Инструменты. Зимнее. Документы. Разное. Я смотрела на эти наклейки и думала — сорок два года вместе, а я не знала что он такой. Какой — такой? Я не знала как назвать. Потом он взялся за антресоли. Потом за гараж.
Потом позвонил сын и говорит — мам, папа мне написал что хочет помочь с ремонтом. Это нормально?
— Делай, — говорю. — Бери пока дают.

Однажды утром он встал раньше меня.
Я выхожу на кухню — стол накрыт. Каша, чай, бутерброды. И он сидит, ждёт, газету читает.
Я встала в дверях.
— Валера.
— Что?
— Ты когда последний раз завтрак готовил.
Он подумал.
— В восемьдесят шестом, — говорит. — Ты болела.
Я села за стол.
Каша была — ничего. Немного пересолена. Но я не сказала.
Он смотрел как я ем.
— Нормально? — говорит.
— Нормально, — говорю.
Он кивнул. Взял газету обратно.
Доволен.

В мае он записался в шахматный клуб.
Я не знала что он умеет играть в шахматы.
— Валера, ты играешь в шахматы?
— Играю, — говорит.
— Сорок два года — и ты ни разу не говорил.
— Ты не спрашивала, — говорит.
Я смотрела на него.

Сорок два года. Один лыжный ботинок. Шахматы. Наклейки на полках.
Кто этот человек?

Как-то вечером сидим, он говорит:
— Люда, а поехали куда-нибудь.
— Куда?
— Ну. На море. Мы давно не ездили.
— Давно, — говорю. — Лет пятнадцать.
— Вот, — говорит. — Поехали.
Я смотрела на него.
— Валера, ты всегда говорил что море это толпа и деньги на ветер.
— Говорил, — говорит. — Но я передумал.

Просто так. Передумал.
Я подумала секунду и говорю:
— Поехали.
Он кивнул. Достал телефон — искать билеты.
Я смотрела как он тычет пальцем в экран и думала — вот же. Сорок два года. А я его не знала.

Нет — знала. Просто не видела.
Некогда было смотреть.
А он всё это время был вот такой.

С наклейками на полках и шахматами и одним лыжным ботинком который жалко выбросить. Поехали в июне. Турция, пансион, всё включено.

Валера надел шляпу которую я не видела лет двадцать. Соломенную, широкую. Вышел из номера — я смотрела на него и не знала смеяться или плакать.
— Что, — говорит.
— Ничего, — говорю. — Шляпа хорошая.
Он поправил шляпу с достоинством.
На пляже он лежал и читал. Я думала — не выдержит, начнёт ворчать про толпу и жару.
Не ворчал.

На второй день познакомился с мужиком из Самары. Они нашли где-то шахматы и играли каждый вечер у бара. Я сидела рядом с самарской женой Галей и мы пили коктейли и смотрели на наших мужей.
Галя говорит — ваш серьёзный.
— Это он думает, — говорю.
Она засмеялась.
Мы с Галей подружились быстро. Оказалось она тоже недавно пережила мужа на пенсии — тот тоже ходил следом и смотрел.
— И как теперь, — говорю.
— Нормально, — говорит. — Привыкла. Они просто не знают куда себя деть сначала. А потом находят.
Я смотрела на Валеру который хмурился над шахматной доской.
— Находят, — говорю.

На последний вечер он взял меня за руку когда мы шли по набережной. Просто так — взял и идёт. Давно не брал вот так просто.

Я не сказала ничего. Просто шла.
Море было тёмное, тёплое. Огни на той стороне.
— Хорошо, — говорит он.
— Хорошо, — говорю.
— Надо было раньше.
— Надо было, — говорю.

Он сжал руку немного. Я сжала в ответ.
Вот и весь разговор. Дома он повесил на холодильник фотографию — мы на набережной, Галин муж сфотографировал. Я в шляпе которую купила там, он в своей соломенной. Смешные.

Дочка увидела и говорит — вы что, влюблённые что ли?
— Мы, — говорю, — сорок два года женаты.
— Ну и что, — говорит она.
Ну и ничего.

В шахматный клуб он ходит по средам. Иногда выигрывает, иногда нет. Приходит и рассказывает — я слушаю. По утрам завтрак делает он. Пересаливает иногда. Я не говорю.