После Похорон Этой Мусульманской Девушки Собаки Разрыли Могилу — И Раскрыли Ужасающий Секрет…
В небольшой деревне, где большинство жителей еле сводили концы с концами, жила мусульманская девушка по имени Зайнаб. С детства она поражала своей красотой и преданностью вере, выучив Коран наизусть и обучая соседских детей священным сурам. Воспитанная бедной старушкой, она вела скромную жизнь, полную молитв и добрых дел, словно гурия из рая, скрытая от мира за ветхими стенами глиняного дома.
Но в канун священного Рамадана деревню потрясла внезапная смерть Зайнаб. Она мирно уснула, а на рассвете её сердце остановилось без видимой причины. Соседи собрались на похороны, оплакивая эту чистую и невинную душу, которая ушла из жизни в самый благословенный месяц. Никто не понимал, что скрывается за этой трагедией, но скорбь витала в воздухе, как предвестие чего-то зловещего.
Сразу после погребения на кладбище начали происходить пугающие вещи. Бездомные собаки собирались у могилы Зайнаб, агрессивно разрывая землю и оскверняя место упокоения. День за днем они возвращались, словно ведомые невидимой силой, игнорируя другие захоронения. Жители шептались о проклятии, а молодой человек, тайно любивший её, в отчаянии отгонял стаю, чувствуя, как мрачная тайна сгущается над деревней.
Наконец, могила раскрылась сама собой под натиском этих жутких созданий, обнажив то, что повергло всех в шок.
Этот ужасающий секрет, скрытый в глубине земли, перевернул всё представление о Зайнаб и её судьбе.
Когда старый могильщик Юсуф, дрожащими руками отгоняя последнюю собаку, заглянул в развороченную яму, он отшатнулся так резко, что едва не упал навзничь. Белый саван был разорван — не зубами животных, нет, ткань была вспорота изнутри, ровно, будто кто-то изнутри пытался высвободить руки. Пальцы Зайнаб были сжаты в кулаки, а под ногтями темнела земля. Свежая земля. Та самая, что засыпали поверх неё всего три дня назад.
— О Аллах милостивый… — прошептал Юсуф, оседая на колени. — Она проснулась здесь. Она была живой.
Толпа, собравшаяся у кладбищенской ограды, ахнула единым вздохом. Женщины закрыли лица платками, мужчины забормотали молитвы. И только один человек — Идрис, тот самый юноша, что ночами отгонял собак, — рванулся вперёд, расталкивая людей. Он спрыгнул в яму прежде, чем кто-либо успел его остановить, и осторожно, как величайшую драгоценность, приподнял голову девушки. На её виске темнел синяк — небольшой, но отчётливый, словно от удара тупым предметом. А на шее, под краем савана, виднелись две тонкие багровые полосы.
— Её убили, — глухо сказал Идрис, и голос его был страшен своим спокойствием. — Её не похоронили. Её спрятали.
Деревня загудела, как растревоженный улей. Старейшина Хасан, седобородый и грузный, протиснулся к могиле, опираясь на резную трость. Он долго смотрел вниз, и лицо его становилось всё бледнее.
— Достаньте её, — наконец произнёс он. — Достаньте бедное дитя и отнесите в дом омывальщицы. Мы должны понять, что произошло, прежде чем предать её земле во второй раз. И ни одна собака больше не подойдёт к этой ограде — выставить караул. Сегодня же.
Идрис сам вынес тело на руках. Он нёс Зайнаб через всю деревню, и люди расступались перед ним, как перед погребальной процессией пророка. Сквозь прорехи в саване виднелись её тонкие пальцы — те самые, которыми она перебирала чётки и указывала детям строки Корана. Идрис смотрел прямо перед собой, и слёзы текли по его пыльному лицу, оставляя кривые дорожки.
В доме старой Фатимы, омывальщицы покойных, тело уложили на широкую деревянную лавку. Фатима, прожившая на свете семь десятков лет и омывшая больше мертвецов, чем испекла лепёшек, склонилась над девушкой — и тут же выпрямилась, прижав ладонь ко рту.
— Уходите все, — велела она. — Все, кроме старейшины. И пусть позовут Идриса обратно. Ему нужно знать.
Когда дверь закрылась, Фатима откинула саван до пояса и указала корявым пальцем на живот девушки.
— Хасан, посмотри. Этой девочке было дано дитя. Месяца три, может, чуть больше. И вот эти отметины на шее — её душили. Долго, не торопясь. А потом, когда подумали, что мертва, завернули в саван и отдали нам. Я мыла её тело перед погребением и ничего не заметила — она лежала так тихо, так покойно… Аллах простит мне эту слепоту до конца моих дней.
Идрис, стоявший у двери, медленно сполз по стене на земляной пол. Он не плакал больше — слёзы кончились. Он смотрел в одну точку и шептал что-то одними губами. Старейшина Хасан тяжело опустился на табурет.
— Дитя, — повторил он. — У Зайнаб. У сироты, что жила со старой Рахимой и не знала, как выглядит мужская тень в её доме. Кто? Кто посмел?
— Я знаю кто, — вдруг сказал Идрис, не поднимая головы. — Я давно знаю, отец Хасан. Только молчал, потому что Зайнаб просила молчать. Она боялась за бабушку Рахиму. Она говорила: «Если я скажу, он сожжёт её дом вместе с ней. Подожди, Идрис, я что-нибудь придумаю».
Старейшина медленно повернул к нему голову.
— Говори.
— Карим, сын вашего покойного брата. Племянник ваш, отец Хасан. Он приходил к ней. Сначала с подарками — финики, отрез ткани, кувшин мёда. Зайнаб отдавала всё нищим у мечети, ничего не оставляла себе. Потом он стал приходить ночами. Стучал в окно. Угрожал. Полгода назад, в зимнюю ночь, когда бабушка Рахима гостила у сестры в соседнем селе, он вошёл в дом. Зайнаб мне рассказала только однажды — и больше никогда об этом не говорила. Я хотел убить его. Она запретила. Сказала: «Аллах видит. Аллах рассудит. Не бери на себя то, что принадлежит Ему».
Хасан закрыл лицо руками. В комнате стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль в масляной лампе.
— Мой племянник, — глухо сказал старейшина. — Мой родной племянник, которого я растил после смерти брата. Которого прочил в свои преемники.
— Он узнал, что она ждёт ребёнка, — продолжал Идрис ровным, мёртвым голосом. — Я видел, как он шёл к её дому в ту ночь, когда она… когда её не стало. Я хотел пойти следом, но отец позвал меня к больной корове. Если бы я не послушался отца, она была бы жива.
— Если бы да кабы, — оборвала его Фатима. — Не казни себя, мальчик. Казни того, кто заслужил.
Старейшина поднялся. И будто вместе с ним поднялся весь груз его семидесяти лет — но не согнул, а, напротив, выпрямил.
— Идрис, ступай на двор, умойся и жди меня. Фатима, омой её снова, по всем правилам, и положи новый саван. Я пошлю двух своих сыновей за Каримом. Сегодня в деревне будет суд.
— А если он откажется прийти? — спросила Фатима.
Хасан посмотрел на неё, и взгляд его был таков, что старуха невольно отступила.
— Тогда его принесут.
Через час вся деревня собралась на площади перед мечетью. Весть разнеслась быстрее ветра: о собаках, о разрытой могиле, о синяках на шее самой благочестивой девушки селения, о её нерождённом ребёнке. Женщины плакали в голос, мужчины стояли мрачные, сжимая кулаки. Старуха Рахима, узнав правду, упала без чувств у порога своего дома, и соседки отпаивали её водой с сахаром.
Карима привели сыновья старейшины — двое крепких мужчин, державших его под локти. Он был щегольски одет, в новом халате, с серебряным перстнем на пальце — и поначалу держался дерзко, посмеиваясь и спрашивая, что за шутки в священный месяц. Но когда увидел в центре площади тело Зайнаб, накрытое свежим саваном, а рядом — Идриса с лицом, на котором не осталось ни кровинки, и собственного дядю с Кораном в руках, — улыбка сползла с его лица.
— Карим, сын моего брата, — начал старейшина, и голос его разнёсся над площадью так, что замолчали даже плакавшие женщины. — Сегодня собаки сделали то, чего не сделали люди. Они вернули нам правду, которую мы похоронили вместе с этой девочкой. Я задам тебе один вопрос, и ты ответишь перед всей деревней, перед этим Кораном и перед Тем, Кто видит всё. Ты ли причина её смерти?
Карим побледнел, открыл рот, закрыл. Потом расхохотался — слишком громко, слишком ломко.
— Дядя, да вы умом тронулись на старости лет. Какая-то нищая сирота умерла во сне, собаки разрыли её могилу, и вы уже…
— Покажи руки, — тихо сказал Идрис.
— Что?
— Покажи руки, Карим. Зайнаб была сильной. Она царапалась.
Карим инстинктивно сжал кулаки и спрятал их в широких рукавах халата. Этого жеста хватило. Старейшина шагнул к нему, схватил за запястье и, несмотря на сопротивление, рванул рукав вверх. На предплечье племянника алели четыре длинные полосы — свежие, едва затянувшиеся царапины.
— Это кошка, — пробормотал Карим. — Это соседская кошка, я гнал её от голубятни…
— У соседей нет кошки, — раздался женский голос из толпы. — Это я говорю, Зулейха, их соседка. У них собака и две козы.
Толпа качнулась вперёд, как волна. Кто-то крикнул: «Камнями его!», кто-то — «В колодец!». Старейшина поднял руку, и стало тихо.
— Нет, — сказал Хасан. — Не камнями и не в колодец. Мы — не дикие звери, чтобы вершить расправу на площади. Завтра на рассвете прибудет городской судья — я уже послал гонца. Карим будет заперт в подвале моего дома под охраной до его приезда. И клянусь именем брата моего, его отца: я сам приведу его на суд и сам буду свидетельствовать против него. А ты, племянник, до утра подумай о душе своей. У тебя осталась ночь, чтобы покаяться перед Аллахом, потому что перед людьми тебе уже не оправдаться.
Карима увели. Толпа постепенно расходилась, но многие остались — стояли молча, глядя на тело Зайнаб, на старуху Рахиму, которую вывели под руки на площадь, на Идриса, опустившегося на колени рядом с саваном.
Зайнаб похоронили снова — на закате того же дня. На этот раз могилу вырыли глубже, и Идрис сам уложил в неё тело, бережно, как укладывают спящего ребёнка. Когда яму засыпали, старейшина прочёл над свежим холмиком долгую молитву, и голос его дрожал.
А ночью случилось то, чего не ожидал никто.
Карим, запертый в каменном подвале, всю ночь стучал в дверь и кричал — сначала угрозы, потом просьбы, потом проклятия. К рассвету он затих. Когда сыновья Хасана отперли дверь, чтобы вывести его навстречу прибывшему судье, они нашли племянника старейшины лежащим у дальней стены. Глаза его были широко раскрыты и устремлены в одну точку — в угол, где не было ничего, кроме пустоты. На лице застыло выражение такого ужаса, какого братья никогда не видели на лицах живых людей. Сердце его остановилось. Лекарь из города, осмотрев тело, лишь развёл руками: молодой здоровый мужчина, ни ран, ни следов яда. Просто умер. От страха.
В деревне ещё долго шептались о том, что Зайнаб приходила к нему той ночью. Что собаки, разрывшие её могилу, были не простыми собаками — что Сам Аллах послал их, чтобы правда вышла на свет, потому что обиженный праведник взывает к небу даже из-под земли. Что в благословенный месяц Рамадан Он слышит особенно ясно.
Старуху Рахиму взяли к себе сыновья Хасана — старейшина считал это своим долгом до конца её дней. Он сильно сдал после той истории, перестал смеяться, и борода его за месяц поседела окончательно. Но решений своих он не отменял и от ответственности не бежал: на пятничной молитве, перед всей общиной, он встал и попросил прощения у памяти Зайнаб за то, что не разглядел зла в собственном доме.
А Идрис каждый вечер приходил на кладбище. Он приносил воду и поливал маленький куст шиповника, который посадил у изголовья её могилы. Куст принялся неожиданно быстро и уже к следующей весне зацвёл — мелкими, ярко-розовыми цветами, удивительно нежными для такой суровой земли. Идрис так и не женился. На вопросы соседей, не пора ли, он только улыбался — той тихой, ясной улыбкой, какой улыбаются люди, для которых главное в жизни уже случилось, пусть и закончилось не так, как они мечтали.
Однажды, много лет спустя, когда Идрис стал уже немолодым человеком и сам учил деревенских детей грамоте, к нему подошёл мальчишка лет семи и спросил:
— Дядя Идрис, а правда, что под тем кустом шиповника лежит святая?
Идрис долго молчал, глядя поверх головы ребёнка куда-то в сторону кладбища, где над оградой розовело облако цветущих ветвей.
— Знаешь, малыш, — сказал он наконец, — я не знаю, что такое святость. Это слово для учёных людей. Но я знаю одно: там лежит девушка, которая до последнего вздоха не захотела причинить зла даже тому, кто причинил зло ей. Она просила Аллаха рассудить — и Он рассудил. А собаки… собаки иногда видят то, чего не видим мы. И слышат то, чего не слышим.
Мальчик задумчиво кивнул и убежал. А Идрис ещё долго сидел на пороге школы, перебирая чётки, и в сухом весеннем воздухе ему чудился слабый запах шиповника — хотя до кладбища было добрых полверсты, и ни одного куста рядом не цвело.
Говорят, в тот год, когда Идриса не стало — а умер он тихо, во сне, в глубокой старости, — куст шиповника на могиле Зайнаб расцвёл невиданно пышно, и розовые лепестки осыпались на свежий холмик рядом, словно кто-то невидимый встречал давно ожидаемого гостя. На двух могилах — её и его — потом нашли семь одинаковых семечек шиповника, лежащих ровным полукругом. Никто не знал, кто их положил. Старая Фатима, к тому времени уже совсем дряхлая, только кивнула, услышав об этом, и сказала:
— Семь зёрен. По числу небес. Значит, встретились.
И больше никто в той деревне не боялся собак, бегающих по кладбищу. Их там и не было — с той самой ночи, когда правда вышла из земли.