— Матушка… кажется, я снова беременна, — тихо сказала Надежда, опустив глаза в пол.
На её руках мирно спал новорождённый младенец, которому едва исполнилось несколько месяцев, а рядом стоял маленький мальчик, крепко державшийся за край её белого монастырского одеяния. Матушка Серафима, 65-летняя настоятельница уединенного женского монастыря, застыла на месте. Тяжелая богослужебная книга со стуком выскользнула из её онемевших пальцев и упала на каменный пол. Лицо пожилой женщины мгновенно покрылось мертвенной бледностью.
Это была уже третья беременность молодой послушницы за последние три года. Монастырь находился далеко от городской суеты, за высокими глухими стенами. Тяжелые дубовые двери на ночь запирались на массивные засовы, на окнах стояли кованые решетки, а мужчинам — от рабочих до случайных путников — после захода солнца переступать порог обители было строго-настрого запрещено уставом.
Каждый раз испуганная Надежда со слезами на глазах клялась перед иконами, что свято хранит свои обеты и ни один мужчина никогда не приближался к ней. Девушка была искренне убеждена, что происходящее — это непостижимая воля небес и божественное знамение. Настоятельница отчаянно пыталась верить в чудо, но с каждым разом липкий, парализующий страх внутри неё становился всё сильнее.
Матушка Серафима решила немедленно действовать. Она дождалась планового визита доктора Галины Степановны — уважаемого в городе главврача частной клиники, которая уже много лет бесплатно привозила в обитель лекарства и «опекала» послушниц. Но в этот раз, когда доктор закончила осмотр и вышла из кельи, настоятельница заметила у ножки деревянной кровати маленькую белую полоску.
Она наклонилась и подняла её дрожащими руками. Это была не ткань от монашеского облачения. Это был свежий, только что сорванный медицинский пластырь, от которого исходил едва уловимый, но резкий химический запах сильнейшего снотворного препарата.
Сердце пожилой женщины бешено заколотилось. Впервые за многие годы монастырская тишина показалась ей не святой — она показалась ей зловещей и чудовищной. Елена Васильевна бросилась в соседние монастырские ясли, где спал младший ребенок Надежды. Она бережно повернула крошечную ручку младенца и обомлела: под точно таким же маленьким белым пластырем отчетливо виднелась красная точка от свежего укола.
В этот момент тяжелая дубовая дверь кельи позади неё со скрипом приоткрылась, и из ночной темноты коридора показался силуэт с занесенным шприцем в руке....
Матушка Серафима мгновенно развернулась, намертво загородив собой колыбель с младенцем. Из темноты шагнула доктор Галина Степановна, её фальшивая благодетельная улыбка мгновенно испарилась, уступив место ледяному, циничному оскалу.
— Вам не следовало совать свой нос куда не просят, настоятельница, — вкрадчиво прошептала врач, крепче сжимая шприц. — Шли бы молиться. Годами вся область верила в чудо, и всем было хорошо.
Но Галина Степановна не знала главного. Матушка Серафима, почувствовав неладное еще днем, тайно спрятала под апостольником свой старый мобильный телефон. Перед тем как войти в келью, она вслепую набрала номер дежурной части полиции — звонок был соединен, и весь разговор в режиме реального времени писался на том конце провода. Настоятельница, удерживая голос от дрожи, твердо спросила: — Эти дети... Вы тайно усыпляли Надежду во время её редких недомоганий и делали это с ней? Вы устроили в святых стенах подпольный бизнес?
Врач лишь цинично хмыкнула, посчитав, что запертая в монастыре старуха ничего не сможет сделать, и её молчание стало полным признанием. Но закончить задуманное доктор не успела. Через пару минут тишину монастырского двора разорвали сирены, со двора послышался глухой топот десятков ног, и в коридор ворвались оперативники уголовного розыска и бойцы ОМОНа. Циничную целительницу скрутили прямо у постели послушницы.
Следователи Следственного комитета раскрутили это дело за считанные дни. Вскрылся чудовищный, масштабный заговор. Галина Степановна использовала закрытый статус монастыря и доверчивость молодой Надежды. Каждые несколько месяцев она подмешивала девушке в успокоительные чаи мощные транквилизаторы, а ночью, когда та впадала в летаргический сон, тайно проводила процедуры искусственного оплодотворения. Клиника врача работала по подпольным, щедро оплачиваемым заказам суррогатного материнства от теневых зарубежных фондов. Младенцев сразу после рождения должны были изымать под предлогом «обследования» и продавать богатым клиентам, инсценируя перед верующими «божественный промысел». Ключи от запертых ворот изнутри доктору за огромные взятки годами отдавал монастырский ночной сторож, которого тут же задержали как соучастника.
При штурме загородного дома и подпольной лаборатории главврача оперативники обнаружили секретные папки, поддельные медицинские карты и фотографии десятков других пострадавших женщин. Гамзину и её подельников ждал скорый и максимально суровый суд — они отправились в колонию строгого режима на огромные сроки.
На следующее утро, когда весь этот кошмар закончился, Матушка Серафима зашла в келью к плачущей Надежде. Девушка дрожала от шока, понимая, какому циничному обману подвергалась всё это время. Настоятельница бережно обняла её за плечи, прижала к себе маленьких детей и тихо, но уверенно произнесла: — Вытри слезы, дочка. Стены мы очистим, а эти безвинные дети — теперь наша общая кровь. Обитель защитит вас, и больше ни одна живая душа никогда не посмеет вас обидеть. Обман разрушен, теперь мы будем просто жить.