«МОЮТСЯ В БАНЯХ С МУЖЧИНАМИ БЕЗ НИЧЕГО!» — подруга из Калининграда рассказала, как пыталась “вписаться” в Европу… У меня волосы встали дыбом!
На прошлой неделе я случайно встретила в торговом центре свою старую знакомую Алену. Семь лет назад она уехала из Калининграда в Германию по работе — да так там и осталась. Мы не виделись целую вечность, поэтому сразу пошли в кафе возле торгового центра, заказали кофе и начали вспоминать прошлое.
Сначала всё было как обычно: работа, жизнь, цены, путешествия. Но потом разговор неожиданно свернул на тему немецких женщин… И чем больше Алена рассказывала, тем сильнее у меня округлялись глаза.
— Знаешь, что меня поразило в первые месяцы? — сказала она, размешивая капучино. — Немки вообще не думают о том, как выглядят в глазах мужчин.
Я даже не сразу поняла, о чём она.
— В смысле?
— В прямом. Девушка может прийти на свидание в кроссовках, джинсах, без макияжа и с небрежным хвостом на голове. И никто не считает это чем-то ужасным.
Я чуть не рассмеялась.
— Да ладно. Может, ей просто всё равно было на этого мужчину?
— Нет, — покачала головой Алена. — Для них это нормально. Они не пытаются казаться “идеальными”. Не убиваются по три часа перед зеркалом, не мучают себя каблуками, не делают ресницы “как веера”.
По её словам, немецкие женщины живут по принципу: «Если мужчине не нравится моя настоящая внешность — значит, это не мой человек».
Я вспомнила наших девушек. Маникюр, укладка, стрелки, каблуки даже зимой по льду… Многие готовы терпеть жуткий дискомфорт ради красоты.
Алена только усмехнулась:
— У нас в Берлине одна русская девочка пришла в офис с ярким макияжем и огромными ресницами. Так немки весь день на неё косились, будто она на карнавал собралась.
Но дальше стало ещё интереснее.
— Они вообще помешаны на независимости, — продолжала Алена. — Многие не хотят замуж до тридцати пяти. Сначала карьера, путешествия, жизнь для себя.
— А семья?
— Семья потом. И то не всегда.
Она рассказала, что многие немки спокойно живут одни и даже не переживают из-за отсутствия мужа.
— У нас если женщине за тридцать и она не замужем — сразу начинаются разговоры: “часики тикают”. А там никто даже не спросит.
Я сидела молча.
Но настоящий шок ждал меня дальше.
Когда разговор зашёл про отношения и быт, Алена вдруг сказала:
— А ещё у них всё строго пополам. Абсолютно всё.
— В смысле?
— Счета, аренда, еда, коммуналка, покупки. Даже если женщина в декрете — всё равно должна платить свою часть.
Я подумала, что ослышалась.
Но Алена рассказала историю своей знакомой. Та сидела дома с ребёнком, заболела, несколько недель не работала, а муж всё это время записывал её “долги” за коммуналку и продукты.
— Потом выставил ей счёт почти на тысячу евро, — тихо сказала Алена.
— И что она сделала?
— Развелась.
Я уже не знала, чему удивляться больше.
Но потом Алена наклонилась ко мне через стол и почти шёпотом произнесла: — А теперь приготовься. Потому что про немецкие бани я сама сначала думала, что это какая-то шутка…
Я отодвинула чашку и приготовилась слушать. Алена помолчала, словно собиралась с духом, а потом продолжила:
— Когда я только переехала, меня позвали коллеги в сауну. Я обрадовалась — у нас же тоже все любят попариться, верно? Думаю, возьму купальник, полотенце, тапочки. Прихожу, а мне на ресепшене говорят: «У нас сауна без одежды. Совместная. Мужчины и женщины». Я подумала, что плохо понимаю немецкий. Переспросила. Девушка кивнула: «Да, абсолютно голые. Это гигиена. Ткань задерживает пот и бактерии».
Я чуть кофе на скатерть не разлила.
— Подожди, — говорю, — то есть ты разделась догола и пошла туда, где сидят чужие мужики?
— А куда было деваться? — Алена пожала плечами, но я видела, что ей до сих пор не по себе вспоминать. — Я полчаса просидела в раздевалке, обмотанная полотенцем. Думала — уйду. А потом решила: ладно, попробую разок, иначе никогда не пойму этих людей. Захожу — а там и правда сидят. Мужчины, женщины, старики, молодые, парами, поодиночке. И ни-ка-кой реакции. Никто не смотрит. Никто не подмигивает. Будто все деревянные.
— И ты?
— А я первые пять минут сидела с лицом, как у вареного рака. Не от пара. От стыда. Мне всё казалось — сейчас кто-нибудь посмотрит, ухмыльнётся, что-нибудь скажет. Ничего. Тишина, березовый веник, песочные часы. Один мужчина даже задремал. И тогда я поняла, что они на тело смотрят не так, как мы.
— А как?
— Как на… ну, как на руку. Или на спину. Просто часть человека. У нас же тело — это всегда «или красиво, или стыдно». А там — никак. Просто кожа.
Я молчала. Не знаю, шокировало меня это или восхитило. Алена будто прочитала мои мысли.
— Я тебе скажу честно, Свет. Первый раз я вышла оттуда злая. На себя, на них, на весь этот их порядок. Думаю — ну какая дикость, ну как так можно. А через год сама ходила туда раз в две недели. И знаешь, что было самое страшное?
— Что?
— Что мне стало нормально.
Она сказала это так тихо, что я едва расслышала. И именно от этого «нормально» у меня по спине пробежал холодок. Не от бани. От того, как у человека за семь лет может перевернуться всё, что в него вкладывали с детства.
Алена допила свой капучино, посмотрела в окно, где сыпал мелкий ноябрьский дождь, и вдруг сказала:
— Я ведь, Свет, не просто так туда поехала. Помнишь Игоря?
Я кивнула. Игоря помнили все, кто учился с нами в одной школе. Высокий, тёмноволосый, с улыбкой, от которой у девчонок подкашивались ноги. Они с Аленой встречались последние два года школы и весь её первый курс. Все были уверены — поженятся.
— Я ведь в Германию из-за него уехала.
— Как? — я даже растерялась. — Он же вроде в Питер собирался.
— Собирался. И поехал. И там встретил другую. Я узнала случайно — общая знакомая написала. Прислала фотографию: они на набережной, он её за талию обнимает, а у неё на пальце колечко. Я тогда три дня из квартиры не выходила. А на четвёртый увидела объявление: набор медсестёр в немецкую клинику, оплачивают курсы языка, помогают с визой. И я подала.
— Просто чтобы уехать?
— Просто чтобы уехать. Куда угодно, лишь бы подальше от того места, где могла столкнуться с ним на улице. Я тогда думала — год переживу, отойду, вернусь. А получилось семь.
Она невесело усмехнулась и стала вертеть в пальцах ложечку.
— Знаешь, Свет, я ведь тебе про немок-то рассказываю — а сама всё думаю: может, я не их жизнь полюбила. Может, я просто разучилась быть собой. Вот эти бани, счета пополам, кроссовки на свидание — это ведь не про свободу. Это про то, что ты больше никому ничего не должна доказывать. Ни мужчине, ни маме, ни соседке по подъезду. И первое время это как лекарство. А потом понимаешь, что лекарство-то ты пьёшь уже семь лет, а от чего лечишься — давно забыла.
Я не знала, что сказать. Алена сидела передо мной — ухоженная, в дорогом сером пальто, с аккуратной короткой стрижкой, без единого следа косметики на лице, — и в ней было что-то такое спокойное, что мне самой захотелось снять каблуки и выдохнуть. Но за этим спокойствием угадывалась тонкая, как нитка, усталость.
— А мужчина у тебя там есть? — осторожно спросила я.
— Был. Маркус. Три года вместе прожили. Хороший, добрый, инженер. Мы делили счета, ездили в Альпы кататься на лыжах, по субботам ходили на рынок за сыром. Всё было правильно. До такой степени правильно, что я однажды утром проснулась и поняла — я не помню, когда последний раз смеялась так, чтобы живот болел. Не улыбалась вежливо, а вот именно хохотала.
— И что ты сделала?
— Ничего. Ещё полтора года прожили. А потом он мне сказал: «Алёна, ты как будто за стеклом. Я к тебе стучусь, а ты не слышишь». И ушёл. Знаешь, что самое смешное? Он был прав. Я действительно за стеклом. Только это стекло я сама вокруг себя выстроила ещё там, на калининградском вокзале, когда садилась в поезд.
Кафе постепенно пустело. Официантка зажгла свечу на нашем столике — за окном уже совсем стемнело, хотя по часам было всего пять. Алена грела ладони о новую чашку чая и говорила всё тише, будто рассказывала это не мне, а самой себе.
— А недавно умерла мама. Ты, наверное, не знала.
— Господи, Алён… — у меня перехватило горло. — Когда?
— В марте. Сердце. Я прилетела на похороны, пробыла десять дней. И вот когда стояла у её могилы, поняла одну вещь, от которой мне до сих пор страшно. Я ведь все эти годы маме врала. Писала, что у меня всё прекрасно, что я счастлива, что Германия — это моё. А она ведь чувствовала. Последний раз, когда мы по видеосвязи говорили, она вдруг сказала: «Алёнушка, ты домой-то приедешь когда-нибудь насовсем? А то я тебя в этом твоём экране уже как чужую вижу». Я отшутилась. А через две недели её не стало.
Она замолчала. По щеке у неё медленно поползла слеза — одна, аккуратная, будто Алена и плакать научилась по-европейски, экономно.
— Я после похорон вернулась в Берлин и три месяца не могла зайти в свою же квартиру дольше, чем на ночь. Всё время где-то ходила. По музеям, по паркам, по этим самым саунам. А потом подала заявление на увольнение. Квартиру сдала. Вещи в три чемодана — и сюда.
— Подожди, — я даже подалась вперёд. — Ты что, насовсем вернулась?
— Насовсем, Свет. Купила однушку на Московском проспекте, на мамины и свои сбережения. Устроилась в частную клинику медсестрой в кардиологию. Зарплата в три раза меньше, чем там. Но я первый месяц хожу на работу пешком через парк и каждый раз думаю: господи, как же я по этим листьям соскучилась. По нашим листьям. Они же другие пахнут, ты замечала?
Я кивнула, хотя никогда об этом не думала.
— А баня? — вдруг спросила я и сама смутилась от своего вопроса.
Алена засмеялась — впервые за весь вечер по-настоящему, по-девчачьи.
— А в баню я в субботу с тётей Валей и её соседками иду. На Аксакова. В женский день. С вениками, с квасом, с разговорами про зятьёв. Уже договорились.
Мы посидели ещё немного, потом расплатились и вышли. Дождь к тому времени перестал, и над городом висел тот особенный калининградский воздух — солёный, тяжёлый, с привкусом моря даже здесь, в самом центре. Алена застегнула пальто, обмотала шею шарфом и вдруг порывисто меня обняла.
— Свет, ты только не думай, что я там всё ругаю. Германия — хорошая страна. Чистая, удобная, справедливая. Просто… она не моя. Я это поняла слишком поздно. Но всё-таки поняла.
— А Игорь? — не удержалась я. — Ты его искать не будешь?
Она посмотрела на меня с такой ясной, спокойной улыбкой, какой я у неё раньше не видела.
— Игоря давно нет. Ни того, который меня бросил, ни того, из-за которого я уехала. Есть какой-то взрослый мужчина в Питере, с женой и двумя детьми, я случайно видела в соцсетях. Дай бог ему здоровья. Я не из-за него вернулась. Я из-за себя. И из-за мамы. Поздно, конечно, но хоть так.
Мы попрощались у троллейбусной остановки. Алена пошла в сторону рынка, а я ещё долго стояла и смотрела ей вслед. Шла она по-другому, не так, как наши девочки на каблуках, — быстро, ровно, не оглядываясь. Спина прямая, руки в карманах. И в этой спине было что-то такое, чего я в ней раньше, в восемнадцать её лет, никогда не замечала. Какая-то твёрдая, выстраданная вертикаль.
Я вернулась домой поздно. Муж уже спал, на кухне горел только маленький ночник над плитой. Я не стала включать свет — налила себе воды, села у окна и долго смотрела во двор, где соседский кот гонял по лужам опавшие листья. И всё думала: вот мы сидим тут, в своей привычной жизни, ругаем погоду, цены, мужей, начальство. Завидуем тем, кто уехал. Представляем их жизнь как красивую картинку из инстаграма — Альпы, сыры, велосипеды, аккуратные домики с геранью. А они там сидят в своих идеальных квартирах и завидуют нам — нашему борщу, нашим бестолковым разговорам на лавочке, нашим листьям, которые «по-другому пахнут».
И никто не говорит правду до конца. Ни уехавшие, ни оставшиеся. Все боятся признаться, что счастье — оно не на карте. Его не вычислить ни по курсу евро, ни по уровню жизни, ни по тому, ходят ли в саунах одетыми или раздетыми. Оно где-то совсем в другом месте — там, где тебя ждут, где тебя помнят маленькой, где знают, что ты в детстве боялась грозы и любила вафельный тортик с варёной сгущёнкой.
Через неделю Алена позвонила и позвала меня в ту самую баню на Аксакова. Я согласилась. Мы сидели на деревянном полке, красные, распаренные, обмотанные простынями, тётя Валя махала на нас веником и рассказывала, как её внук в третьем классе влюбился в одноклассницу и подарил ей дохлую ящерицу. Мы хохотали так, что я чуть не свалилась с полка. И Алена смеялась — громко, в голос, не сдерживаясь, как когда-то в десятом классе на задней парте.
А потом она вдруг повернулась ко мне, мокрые волосы прилипли ко лбу, глаза блестели от пара и чего-то ещё, и сказала тихо, только мне:
— Свет, а ведь я дома.
И я поняла, что вот это, именно это короткое слово — «дома» — стоит всех немецких саун, всех счетов пополам, всех семи потерянных лет. Потому что некоторые вещи можно понять только тогда, когда ты прошёл огромный круг и вернулся туда, откуда начинал. И увидел, что место, которое ты так отчаянно покидал, всё это время терпеливо тебя ждало — со своими тяжёлыми дождями, со своим солёным воздухом, со своими листьями, которые и правда пахнут по-особенному. Надо только однажды решиться вдохнуть.