Галя была на кухне — варила суп, когда он вернулся. Обернулась.
— Ты долго. Хлеб взял?
— Не взял.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Степан, что-то случилось?
Он сел за стол. Сложил руки.
— Я был в Сосновке.
Галя замерла у плиты.
— Зачем?
— Позвонил Тане. Она не знала, что ты к ней ездишь.
Тишина на кухне была такой, что стало слышно, как булькает суп.
Галя выключила плиту. Медленно. Потом обернулась. Прислонилась спиной к столешнице.
Смотрела на него.
— Давно? — спросил Степан.
Она закрыла глаза.
— Год.
— Кто он?
— Виктор. Он там живёт. Мы познакомились случайно, я правда ездила к Тане, и...
— Хватит, — тихо сказал он.
Она замолчала.
Степан сидел и смотрел на её руки. Знакомые руки — он знал каждую черточку. Эти руки варили ему суп двадцать два года. Штопали носки сыновьям. Сажали рассаду каждую весну.
— Ты любишь его? — спросил он.
Галя открыла глаза. В них стояли слёзы — она не плакала, просто держала.
— Стёп...
— Ответь.
— Я не знаю, — сказала она. — Там что-то есть. Я не понимаю сама.
Он кивнул. Встал.
Прошёл в коридор. Оделся.
— Куда ты? — она вышла следом.
— К Михалычу. Посижу у него.
— Степан, нам надо поговорить. Двадцать два года — это не...
— Галь. — Он остановился у двери. Не обернулся. — Двадцать два года — это именно столько. Не меньше. Поэтому я сейчас уйду, а не скажу то, что думаю.
Открыл дверь.
— Я вернусь вечером. Будь дома.
Вышел.
У Михалыча они сидели в гараже. Пили чай — Степан не пил, Михалыч уважал это. Возились с карбюратором старой Нивы — просто так, руки должны быть заняты.
Михалыч ни о чём не спрашивал. Мужики в их возрасте умеют молчать рядом.
Степан закручивал болт и думал о том, как Галя смотрела на него сегодня — растерянно, виновато, и ещё что-то было в её глазах. Что-то живое, что он давно не видел.
Обидно было не это.
Обидно было то, что это живое — было не для него.
Он затянул болт. Взял следующий.
За воротами гаража шумел город — маленький, сто тысяч человек, все всё знают.
Скоро узнают и это.
Но сейчас — просто болт.
Просто руки.
Просто следующий шаг.