— Антон, — сказала она. — Мы учились вместе. Он написал в феврале, мы встретились. Это было несколько раз. Весной.
— Весной, — повторил Роман.
— Да.
— Когда я был в командировке.
— Да.
Он кивнул. Встал. Прошёл к окну — постоял, глядя на улицу. Голуби на козырьке никуда не делись.
— Сейчас это продолжается?
— Нет, — она говорила тихо. — Летом всё закончилось. Само как-то. Я не... Роман, я не хотела тебя обманывать.
— Но обманывала.
Она молчала.
— Восемь месяцев, — сказал он. — Ты всё это время знала. Я не знал ничего.
— Я боялась тебя потерять.
Он обернулся. Посмотрел на неё — на мандарины в вазе, на её руки, сложенные перед собой.
— Ты купила мне мандарины сегодня.
— Что?
— Просто так. Потому что знаешь, что я люблю. — Он говорил спокойно, почти задумчиво. — Ты помнишь такие вещи. И при этом восемь месяцев...
Он не закончил.
Прошёл в спальню. Достал дорожную сумку — ту, с которой ездил в командировку тогда, в марте.
Настя стояла в дверях.
— Куда ты?
— Не знаю пока. К брату, наверное.
— Роман, это закончилось. Давно. Ты же слышал.
— Слышал, — сказал он. — Но дело не в этом.
Он сложил вещи. Застегнул сумку.
— Дело в том, что ты смотрела мне в глаза каждый день. Восемь месяцев. И я ничего не видел.
Настя опустила голову.
— Значит, я не умею смотреть на людей, — сказал он просто. — Или ты очень хорошо умеешь прятать.
Он взял куртку. Ключи.
У двери остановился.
— Мандарины съешь сама.
Вышел.
Брат жил на другом конце города. Роман ехал и думал не об Антоне. Думал о марте — как звонил ей каждый вечер из Екатеринбурга, как она говорила: скучаю, пусто без тебя.
Как он верил.
Как легко верил.
За окном машины мелькали фонари — ровные, одинаковые, один за другим.
Роман думал: он строит дома. Это его работа — делать так, чтобы держалось. Чтобы не рухнуло.
Но дом держится только тогда, когда фундамент честный.
А этот — был нечестным с самого начала.