— Знаешь, я ему твою карточку положила. Прямо во внутренний карман. — отчеканила Маргарита, нарочно не понижая голоса, чтобы услышали все, кто ещё не разошёлся. — Раз без тебя жить не мог — пускай и там тебя при себе держит! Забирай его, забирай!
По спине Виолетты пробежал мертвенный озноб. Слова отдавались в висках раз за разом, словно эхо в пустом колодце.
— Зачем… для чего ты это? — выдавила она почти беззвучно.
— А затем, что не выношу тебя, — выдохнула Маргарита и пошла прочь, гордо приподняв подбородок, оставляя за собой последнее слово.
Минуло несколько дней. Виолетта, превратившаяся в собственную тень, передавала дела вновь прибывшему фельдшеру. Бумаги о переводе уже легли с подписями, скудный её скарб был сложен. Перед окончательным исчезновением из этих мест она задумала ещё одно — попрощаться с Андреем у могильного холма. Это был её личный обряд расставания.
Час она выбрала намеренно ранний, ещё до рассвета, чтобы не наткнуться на земляков и не ловить на себе осуждающие взгляды. Деревня лежала в густом сне, окутанная сизой дымкой; луна цедила бледный, призрачный свет, улицы пустовали. Виолетта торопилась к погосту — нужно было поспеть на самый ранний автобус.
Дорога вела мимо двора Маргариты. И тут ноги сами замедлили шаг — подвела старая привычка. В этот же миг её внимание зацепилось за неладное: из приоткрытой форточки вытекала тонкая, едва различимая лента дыма. Под рёбрами что-то ёкнуло, тревога ударила резко и остро. Не отмеряя ни мгновения, Виолетта взлетела на крыльцо и принялась отчаянно молотить по двери.
— Маргарита! Сыновья! — голос её срывался, она силилась прорвать тишину спящей улицы.
Ей отвечала только тишина. Виолетта метнулась к одной соседней калитке, потом к другой, надеясь добудиться хоть кого-нибудь, но округа спала мёртвым сном.
Промедление было смерти подобно. Когда она вернулась к крыльцу, окна уже затянула чёрная плотная пелена. Виолетта подхватила с земли тяжёлый камень, с третьей попытки разнесла стекло и, не давая себе ни секунды на размышление, нырнула в зияющий чёрным прямоугольник.
Внутри её встретило настоящее пекло. Раскалённый воздух тут же опалил гортань, заставив зайтись надсадным кашлем. Едкий чад выедал глаза, слёзы лились сами собой, видеть толком не получалось — лишь багровые отблески пламени, уже подбиравшегося по обоям коридора. Она опустилась на четвереньки, где дыма было поменьше, и поползла вглубь дома, узнавая на ощупь знакомую обстановку. Пол под ладонями был раскалён до состояния горячей сковороды.
— Где же вы? Откликнитесь! — хрипела она, теряя голос и шаря руками по углам. Голова шла кругом, рассудок мутнел от нехватки воздуха.
Из дальней комнаты долетел еле различимый стон. Виолетта рванулась на звук и обнаружила обоих мальчишек, сжавшихся в комок прямо на полу. Она ухватила старшего, начала поднимать младшего, чтобы тащить обоих к выходу, и в этот самый момент позади грохнуло. Полыхающая балка обрушилась поперёк коридора, отрезая обратный путь стеной огня и взлетающих искр. Дорога, по которой она проникла внутрь, оказалась запечатана.
Холодное лезвие паники полоснуло по сердцу, но Виолетта прижала её. Оставался единственный выход — окно этой комнаты. Она схватила маленький детский стульчик и вложила в бросок последние силы. Стекло разлетелось со звонким треском.
Дышать было уже почти нечем. Превозмогая дурноту, она подняла младшего — тяжёлого, безвольно обмякшего — и буквально вытолкнула его наружу через выбитый проём. Затем повернулась за старшим. Огонь уже подбирался к косяку. Кашляя так, что казалось, лёгкие сейчас вывалятся наружу, она с натугой подняла второго мальчика и выпустила его на улицу.
Силы покинули её. Ноги делались ватными, перед глазами темнело. Она сама полезла на подоконник. Оконная рама обжигала, ладони, на которые она опиралась, ожгло нестерпимой болью, а оставшийся в углу осколок стекла прошёлся по её лбу, заливая глаз тёплой струйкой. Но боль уже почти не доходила до сознания. Виолетта перевалилась через подоконник и мешком осела на сырую землю рядом со своими спасёнными.
Снаружи уже доносились голоса, топот ног — мужики бежали с ведрами, начиналась суматоха. Чьи-то руки подхватили детей. Виолетта, лежа на земле и глядя в задымлённое небо, успела заметить, как оба мальчика заворочались и зашлись кашлем. Дышат.
Эта мысль оказалась последней. Боль и удушье обрушились разом, мир померк, и она провалилась в спасительный мрак.
Пришла в себя Виолетта в стерильной тиши больничной палаты. Первой, кого она увидела, разлепив веки, была Маргарита. Та явилась со словами благодарности, но в её взгляде по-прежнему тлело холодное пламя. Признательность матери боролась там с ненавистью супруги, и эта вторая ничуть не отступила.
— Спасибо тебе за моих сыновей. Этого не забуду никогда, — сухо проговорила Маргарита. — Они живы благодаря тебе. Но и того, что было между тобой и моим мужем, я тоже не забуду. Дом сгорел дочиста. Мы перебираемся в соседний район, к моей матери...
Голос её звучал отстранённо, будто она зачитывала отчёт.
— А ведь, знаешь… — что-то изменилось в лице Маргариты, и в интонации зазвенела ехидная злость. — Стен мне совсем не жаль. Это было его гнездо, не моё. Но кое-что меня всё-таки греет. Сгорел не только дом. Сгорела с ним и твоя красота .
Она произнесла это с явным удовольствием. С неприкрытым злорадством её взгляд скользнул по забинтованному лицу соперницы.
— На тебя теперь без содрогания не взглянуть, — добавила она, слегка наклоняясь. — Никто к тебе больше не потянется. Когда я подкладывала твою карточку в карман, я хотела, чтоб ты ушла под землю следом. А получилось ещё лучше. Живи и каждый раз вздрагивай у зеркала.
Она упивалась мукой той, в ком видела источник всех своих бед.
Виолетта не отвечала, не отводя глаз от белой плоскости потолка. Сил не было, да и говорить было не с кем и не о чем. Маргарита удалилась, громко хлопнув дверью. И только когда стихли её шаги, из-под сомкнутых ресниц Виолетты предательски потекли слёзы. В палату заглянула немолодая медсестра.
— Ну зачем же вы, голубушка, ну не надо, — заворковала она, поправляя капельницу. — Вам сейчас плакать никак нельзя. Силы беречь надо, о ребёночке вашем думать.
Слово «ребёночек» прозвучало в этой палате как удар колокола среди тишины.
Виолетта вздрогнула и, превозмогая боль во всём теле, попыталась приподняться на подушках.
— О каком ребёночке вы говорите? — её голос дрогнул от настоящего изумления.
— Так ведь вы в положении, родная моя, — улыбнулась медсестра. — Срок крошечный, но сердечко уже стучит. И вы себя зря изводите: ожоги-то у вас неглубокие, всё затянется. От этого пореза на лбу останется только маленький след — спрячется под чёлкой, никто и не разглядит. А за то, что вы совершили, вас представили к награде. И в столичную клинику зовут на работу. Ждут вас там, голубушка.
Известия обрушились на Виолетту все разом, переворачивая в ней всё с ног на голову. В душе совершился тектонический сдвиг — теперь у неё снова появилось имя, ради которого стоило вставать по утрам. Имя ещё не родившегося ребёнка. Того самого, о котором она грезила всю свою жизнь.
Прошли годы. На сельском кладбище нередко появлялась молодая, стройная женщина в сопровождении мальчугана. Ребёнок был точной копией покойного Андрея — тот же разрез глаз, та же улыбка краешками губ. Деревенские, проходя мимо, лишь покачивали головами и тихо вздыхали, признавая, как замысловато и непредсказуемо жизнь раскладывает свой пасьянс.
Можно делить с человеком кров и постель не одно десятилетие — и всё равно остаться друг другу совершенно чужими. А можно за один короткий месяц обрести такую любовь, которой не страшен и сам конец земного пути.