Квартиру мы купили по-быстрому. Однушка на вторичке, третий этаж, тихий район. Хозяин — дедок лет семидесяти, Геннадий Петрович — продавал срочно, ниже рынка, скинул триста тысяч без торга. Сделку оформили за неделю. Риелтор сказал: «Хватайте, такое раз в год бывает». Мы и схватили. Радовались как дети — первое своё жильё, ипотека наконец одобрена, всё по-взрослому.

Переехали в феврале. Я, жена Лена и кот Шрёдингер — рыжий, наглый, девять кило живого хамства. Он из тех котов, которым на всё плевать: новая квартира, старая — без разницы, лишь бы миска полная и батарея тёплая. Шесть лет с нами — ни разу не удивил.

Но с первого дня в новой квартире Шрёдингер начал вести себя странно.

Он сел у стены в коридоре — той, что отделяет нашу квартиру от соседской — и уставился в одну точку. Просто сидел и смотрел. Не мяукал, не скрёбся. Как каменный. Уши вперёд, зрачки в блюдца. Я позвал его — ноль реакции. Лена поставила перед ним миску с кормом — он даже голову не повернул.

К вечеру начал мяукать. Не так, как обычно — требовательно и нагло. А протяжно, низко, утробно. Я такого от него за шесть лет не слышал. Звук был жуткий — будто кот оплакивает кого-то. Лена поёжилась: «Может, мышь за стеной?» Я приложил ухо к гипсокартону. Тишина. Ни шороха, ни писка. Ничего.

На второй день Шрёдингер начал скрести стену. Методично, без остановки, час за часом. Ободрал обои до гипса, содрал когтями верхний слой. Лена ругалась — только переехали, а уже ремонт. Я оттаскивал кота — он возвращался. Закрывал дверь в коридор — он орал так, что соседи стучали по батарее. Открывал — кот молча шёл к стене и продолжал драть.

Ночью он не спал. Мы тоже. Он сидел у стены и выл. Не мяукал — выл. Лена натянула одеяло на голову и сказала: «Либо ты разберёшься с этой стеной, либо я разберусь с этим котом».

На третий день я не выдержал. Достал шуруповёрт, монтажный нож и сказал Лене: «Вскрою — посмотрю, что там. Может, проводка гниёт. Может, труба течёт. Может, дохлая крыса». Лена кивнула — ей было уже всё равно, лишь бы кот замолчал.

Я начал с края, у плинтуса. Сразу стало понятно: стена нестандартная. Основная — кирпичная, капитальная. А перед ней — гипсокартон на профилях, сантиметров сорок пустого пространства между ними. Это не по проекту. Кто-то специально нарастил стену, создал нишу и зашил её.

Срезал лист. Шрёдингер стоял рядом и молчал — впервые за три дня. Просто смотрел, как я работаю. Когда гипсокартон отошёл, в нише стало видно: чёрный полиэтиленовый пакет. Большой, плотный, замотанный серым скотчем в несколько слоёв. Я потянул его на себя — тяжёлый, килограммов пять-шесть.

И тут я почувствовал запах. Слабый, сладковатый, неправильный. Такой, от которого подкатывает к горлу раньше, чем мозг понимает, что это.

— Лена, не подходи.

Она уже стояла в дверях коридора.

— Что там?

— Звони в полицию. Сейчас.

Я не стал открывать пакет. Положил его на пол, отошёл, вымыл руки, хотя был в перчатках. Шрёдингер подошёл к пакету, обнюхал и лёг рядом. Свернулся клубком, как будто охранял. И замурчал. Впервые за три дня.

Полиция приехала через двадцать минут. Два наряда и следователь — видимо, диспетчер что-то поняла по голосу Лены. Нас попросили выйти на кухню. Кота пришлось уносить на руках — он упирался, цеплялся когтями за линолеум.

Мы сидели на кухне и слушали, как в коридоре переговариваются, шуршит плёнка, щёлкает фотоаппарат. Потом зашёл следователь — молодой парень, лет тридцати, но глаза усталые, тяжёлые.

— Кто вам продал квартиру?

— Геннадий Петрович. Фамилию — в договоре, сейчас найду.

— Не надо, найдём сами. У него была собака? Или кот?

— Не знаю. А что в пакете?

Следователь помолчал, потом сказал:

— Останки. Предварительно — кошка. Или небольшая собака. Но там не только это. Там несколько пакетов. Ниша глубокая. Мы насчитали четыре.

Четыре пакета.

— В смысле — четыре?

— Четыре свёртка. Разной давности. Некоторым, судя по состоянию, несколько лет. Одному — может, пара месяцев.

Лена побледнела. Я сел обратно на табуретку.

— То есть этот дед...

— Мы разберёмся. Вам пока нужно будет пожить в другом месте. Квартира — место происшествия.

Дальше была неделя ада. Мы жили у тёщи. Лена почти не спала, я тоже. Шрёдингер вёл себя нормально — ел, спал на батарее, хамил. Как будто сделал своё дело и успокоился.

Следователь позвонил через десять дней. Экспертиза подтвердила: в нише были останки четырёх животных. Три кошки и одна маленькая собака. Но дело передали в другой отдел, потому что при детальном осмотре ниши нашли ещё кое-что. Под пакетами, у самого пола, в кирпичной кладке — ещё одна полость. Заложенная. И в ней — не животное.

Больше мне ничего не сказали. «Идёт следствие, подробности разглашать не можем». Я полез в интернет, пробил Геннадия Петровича. Нашёл короткую заметку в местной газете за 2019 год: «Разыскивается Кравцова Тамара Ивановна, 68 лет, ушла из дома и не вернулась. Последний известный адрес...» — и наш адрес. Наша квартира.

Тамара Ивановна Кравцова. Я вспомнил: когда мы подписывали документы, в выписке из ЕГРН мелькнуло это имя. Прежняя собственница. Риелтор сказал — «умерла, наследник продаёт». Наследник — Геннадий Петрович.

Только она, видимо, не умерла. Вернее — не так и не тогда, как значится в документах.

Геннадия Петровича задержали через три дня. Он не уехал далеко — жил у сестры в области. Больше я ничего не знаю, дело закрытое. Следователь сказал одно: «Хорошо, что у вас кот умный».

Мы вернулись в квартиру через месяц. Сделали ремонт — полностью, с нуля. Стену восстановили, положили новый гипсокартон, покрасили. Всё чистое, свежее, аккуратное.

Шрёдингер к той стене больше не подходит. Вообще. Обходит её по дуге, прижимаясь к противоположной. Как будто знает: его услышали, его дело сделано. Но то, что там было — туда лучше не возвращаться.

Иногда ночью я просыпаюсь и слышу — или мне кажется, что слышу — тихий стук из коридора. Из-за стены. Ровный, спокойный, как будто кто-то стучит костяшками пальцев по кирпичу. Тук. Тук. Тук.

Лена говорит — трубы. Я говорю — да, трубы. Мы оба знаем, что трубы в другой стороне.

А Шрёдингер в такие ночи открывает глаза, смотрит в сторону коридора и молчит. Просто молчит.