— Галь, поживи у подруги пару дней, мама приезжает.
Я стояла у шкафа и смотрела на полки с вещами. Константин сидел на диване, уткнувшись в телефон.
Даже не поднял головы.
— Слышала?
— Слышала.
Я достала с верхней полки старую синюю сумку с оторванной ручкой. Каждый раз, когда Людмила Фёдоровна приезжала из Тамбова, я собирала эту сумку и уходила к Тамарке на три дня. Двадцать лет одно и то же.
Открыла сумку — на дне лежал сложенный листок бумаги. Помятый, с оторванным краем. Я развернула его. Мой почерк, синяя ручка.
«Если ты это читаешь снова — беги».
Написала три года назад. Тогда тоже собирала эту сумку.
— Ты что застыла? — Константин поднял глаза, посмотрел с раздражением. — Мама через час будет, давай быстрее.
Я сложила записку, сунула в карман. Достала из шкафа футболку, джинсы, косметичку. Руки двигались сами.
— Позвонишь, когда приеду?
Он пожал плечами, не отрываясь от экрана.
— Зачем? Напишу, когда мама уедет.
Я застегнула сумку, взяла куртку. Он даже не встал с дивана. Я вышла, закрыла дверь. Рука сама потянулась к записке в кармане.
Тамарка открыла сразу — в халате, с сигаретой в руке.
— Опять?
— Опять.
Она пропустила меня, я прошла на кухню, бросила сумку у стола. Тамарка налила чай, села напротив.
— Сколько ещё, Галь?
Я смотрела в окно. Внизу женщина выгуливала маленькую рыжую собаку. Собака тянула поводок вперёд, женщина едва поспевала.
— Не знаю, Тамара.
Она затянулась, выдохнула дым в форточку.
— Знаешь. Просто боишься.
Я достала записку из кармана, положила на стол. Тамарка взяла, прочитала. Посмотрела на меня долго, серьёзно.
— Ну так что? Побежишь?
Я не ответила.
Ночью я не спала. Телефон лежал рядом экраном вниз. Константин не писал — никогда не писал, когда мать рядом.
Утром Тамарка ушла на работу. Я осталась одна, сидела у окна, пила кофе. Та же женщина выгуливала ту же собаку по кругу. Каждый день одно и то же.
Я взяла телефон, написала: «Как дела?»
Он не ответил.
На третий день вечером пришло сообщение.
«Мама уехала, возвращайся».
Я смотрела на экран. Четыре слова без точки.
Пальцы зависли над клавиатурой. Хотела написать «Хорошо», но не нажала. Положила телефон на стол.
Тамарка вышла из ванной, увидела моё лицо.
— Написал?
— Да.
— И что ты ему?
— Ничего.
Она присела рядом.
— Галь, если не ответишь — всё изменится. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда почему молчишь?
Я посмотрела на телефон.
— Потому что устала отвечать.
Утром Константин позвонил. Телефон завибрировал на столе. Я смотрела, как он дрожит. Не взяла.
Он перезвонил. Ещё раз. Я выключила звук.
Вечером он приехал. Позвонил в дверь — долго, настойчиво. Тамарка открыла, я услышала его голос из кухни.
— Где Галина?— Не твоё дело.— Как это не моё?! Она моя жена!— Была. Она не хочет тебя видеть.— Да ладно! Из-за чего?! Просто маме неудобно при ней!— Вот и живи с мамой.
Тамарка захлопнула дверь. Вернулась на кухню, села напротив.
— Стоит ещё.
Я слышала, как он ходит по площадке. Потом снова позвонил — один раз, коротко. Тамарка не пошла. Через минуту шаги вниз по лестнице.
Телефон завибрировал. Сообщение: «Галь, хватит дурить. Приезжай, поговорим нормально».
Я смотрела на экран. Пальцы начали печатать сами: «Я не вернусь».
Нажала отправить.
Он перезвонил сразу. Я сбросила. Он снова. Снова сбросила.
Пришло сообщение: «Ты чё несёшь?! Где жить будешь?!»
Я написала: «Найду где».
Пауза. Потом: «Галь, ты совсем?! Из-за мамы?! Я не виноват, что ей некомфортно!»
Я прочитала эти слова. Ещё раз. Потом ещё.
Написала: «Мне тоже некомфортно. Двадцать лет некомфортно».
Заблокировала номер.
Руки дрожали. Тамарка протянула стакан воды.
— Ну вот. Началось.
Я отпила. Сердце колотилось.
— Тамара, я правильно делаю?
Она посмотрела на меня, затянулась.
— А ты сама как думаешь?
Я достала записку из кармана. Перечитала.
— Правильно.
На следующий день я пошла смотреть комнату. Нашла объявление в интернете — недалеко от работы. Хозяйка открыла — женщина лет пятидесяти, в фартуке.
— Проходите, покажу.
Комната маленькая — кровать, стол, шкаф. Окно во двор. Я стояла посреди и думала: здесь я буду жить одна. Без Константина. Без его матери. Без этой сумки.
— Беру.
Хозяйка удивилась.
— Так сразу? Может, ещё подумаете?
— Не надо. Беру.
Мы договорились, что я заселюсь через два дня. Я вышла на улицу, разблокировала Константина. Там висело пятнадцать сообщений. Последнее: «Галька, хватит уже, это несерьёзно. Возвращайся, поговорим как взрослые».
Я написала: «Завтра заберу вещи. Будешь на работе?»
Ответ пришёл мгновенно: «Какие вещи?! Ты куда собралась?!»
«Съехать».
«Ты что, охренела совсем?!»
Я заблокировала его снова.
На следующий день я приехала домой в обед. Константин был на работе. Открыла дверь своим ключом. Квартира пахла застоявшимся табаком. На кухне в раковине стояла грязная посуда, на столе валялись пакеты из-под еды на вынос.
Я прошла в комнату, достала из шкафа свои вещи. Сложила в две сумки — одежду, обувь, документы. Фотографии не брала. Ничего лишнего.
Положила на стол ключи от квартиры. Рядом — записку. Развернула, чтобы он увидел: «Если ты это читаешь снова — беги».
Вышла. Не оглянулась.
Вечером телефон разрывался. Константин писал одно за другим.
«Галь, ты охренела?! Забрала вещи?!»
«Это из-за мамы?! Серьёзно?!»
«Ты хоть понимаешь, что творишь?!»
Потом пауза. Потом:
«Ладно. Остынешь, вернёшься. Подожду неделю».
Я посмотрела на сообщение. Написала коротко: «Не жди».
Заблокировала навсегда.
Я заселилась на следующий день. Тамарка помогла перевезти вещи. Мы молча разложили всё по полкам, застелили постель.
Когда она ушла, я села на кровать, оглядела комнату. Тишина. Никто не скажет: «Галь, сделай то», «Галь, принеси это». Никто не попросит уйти ради кого-то другого.
Я легла, закрыла глаза. Заснула сразу.
Через месяц Константин написал снова. Я не удаляла его из заблокированных — просто не смотрела. Но в этот раз разблокировала, прочитала.
«Галь, мать опять приехала. Сказала, что теперь будет жить у меня. Помоги, не знаю, что делать».
Я представила: он один в квартире с Людмилой Фёдоровной. Каждый день. Она готовит, убирает, контролирует каждый шаг. Спрашивает, куда он ходит, с кем общается.
Написала коротко: «Не моя проблема».
Он ответил сразу: «Галька, ну ты же понимаешь, я не хотел так! Вернись, всё исправим!»
Я посмотрела на сообщение. Написала последнее:
«Теперь мама может жить у тебя хоть каждый день. Ты же этого хотел».
Заблокировала. Навсегда.
Ещё через неделю я шла с работы мимо старого дома. Увидела Константина у подъезда. Он курил, выглядел усталым, постаревшим. Рядом стояла Людмила Фёдоровна с сумками из магазина.
— Константин, ты слушаешь вообще? Надо обои переклеить! И холодильник помой, там ужас что творится!
Он кивал, не глядя на неё.
— Да, мам.— И ещё! Завтра тётя Люда приедет, я её позвала погостить. Неделю пробудет. Постель застелешь на диване?— Угу.
Он поднял глаза — и увидел меня. Замер. Лицо дёрнулось, рот приоткрылся.
Я посмотрела на него спокойно. Потом на Людмилу Фёдоровну. Она тоже меня заметила, поджала губы.
— Константин, пошли, холодно!
Он не двигался. Смотрел на меня, как будто ждал, что я скажу что-то. Подойду.
Я развернулась и пошла дальше. Шаги лёгкие, ровные. Не оглянулась.
Дома я сняла куртку, сварила гречку, села у окна. Смотрела во двор. Та же женщина гуляла с рыжей собакой. Собака трусила рядом спокойно, женщина шла не торопясь, улыбалась.
Телефон лежал на столе. Я открыла заблокированные контакты, посмотрела на имя: «Костя». Подержала палец над кнопкой.
Убрала телефон в ящик.
Не нужно.
Утром я проснулась от тишины. Не от будильника, не от голоса свекрови по телефону. От тишины.
Встала, заварила кофе, села у окна. Внизу женщина снова гуляла с собакой. Собака бежала впереди свободно, радостно. Женщина шла за ней, не торопясь.
Я допила кофе. Посмотрела на телефон — никаких сообщений. Никаких звонков. Никто не требует, не просит, не ждёт.
Только я.
Я достала из сумки ту самую записку. В последний раз прочитала: «Если ты это читаешь снова — беги».
Встала, открыла форточку. Порвала записку на мелкие кусочки. Выпустила из рук — они полетели вниз белыми хлопьями, растворились в воздухе.
Больше не нужна.
Я закрыла окно. Налила ещё кофе. Села обратно. Смотрела, как солнце поднимается над крышами, как во дворе оживает утро. Никуда не спешила. Никого не ждала.
Просто сидела в своей квартире. В своей тишине. В своей жизни.
И этого было достаточно.