Этот разговор я буду вспоминать потом долго. Каждое слово, каждую паузу, каждый его взгляд. Мы сидели на кухне, я доедала гречку, он пришёл с работы пораньше — это уже было странно. Обычно он втыкал в телефон до одиннадцати, а тут припёрся в девять, сел напротив и молчит.
— Чего ты? — спросила я, дожёвывая.
— Поговорить надо.
Я отодвинула тарелку. Мы копили на машину. Три года. Откладывали понемногу, снимали с карт каждую лишнюю тысячу. Я даже кофе перестала покупать в автомате на работе, носила с собой термос. Он знал, как я этого хотела. Не машину даже — а чтобы вот так, сесть и поехать куда глаза глядят. Чтобы не ждать электричек, не трястись в автобусах.
— Слушай, — он потёр переносицу, — есть вариант. Нормальный вариант.
— Какой?
— Кредит.
Я тогда ещё не поняла. Думала, он про то, чтобы добрать недостающую сумму. У нас не хватало где-то ста пятидесяти тысяч.
— Ну давай, — говорю. — Возьмём немного. Ты узнавал условия?
— Не немного. — Он поднял глаза. — Мы возьмём всю сумму. Сразу купим.
Я замерла. Ложку положила.
— Как всю? У нас же свои есть. Зачем переплачивать проценты, если свои лежат?
— Свои оставим. На чёрный день. Или на ремонт. Понимаешь, какой расклад...
Он замолчал. Я смотрела на его руки — он теребил край скатерти, скручивал ткань в жгут.
— Какой расклад? — спросила я тихо.
— У меня с кредитной историей проблемы. Небольшие. Там старая ерунда, я думал, уже прошло, а оно висит. — Он говорил быстро, проглатывая окончания. — Если я пойду в банк, мне либо откажут, либо процент дикий дадут. А у тебя чисто. Ты же никогда ничего не брала.
Я молчала. Смотрела на него и молчала.
— Мы же семья, — добавил он. — Какая разница, кто оформляет? Машина общая.
Он улыбнулся. Так легко, будто предложил чайник переставить с одной конфорки на другую.
— А ты почему мне не говорил? — спросила я. — Про историю эту. Мы три года копили, ты мог сказать.
— А что говорить? — Он пожал плечами. — Я думал, само рассосётся. Не рассосалось. Но ты не парься, это фигня, там сумма была маленькая, просто просрочил немного.
Я тогда не спала всю ночь. Ворочалась, смотрела в потолок, слушала, как он сопит рядом. Обида была — даже не на то, что скрывал. А на то, что он сидел напротив и улыбался, будто ничего особенного не случилось. Будто я обязана. Будто это само собой разумеется — я беру кредит на себя, а он просто так, рядом постоит.
Утром я сварила кофе. Он вышел на кухню взлохмаченный, сел, молча подвинул к себе чашку.
— Надумала? — спросил.
— А если я откажусь?
Он даже бровью не повёл.
— Не откажешься. Тебе же машина нужна. Ты больше меня хочешь.
И ведь правду сказал. Я действительно хотела. Каждую осень, когда мы тащились на дачу его матери с пересадками, с сумками, с рассадой в пакетах, я мечтала сесть в свою машину и просто уехать. Чтобы не видеть, как свекровь встречает нас на остановке и сразу начинает ныть: «Опять опоздали, опять картошку не ту купили». Чтобы не трястись в автобусе, где пахнет бензином и мокрой собакой.
— Мы бы на дачу каждые выходные ездили, — продолжал он, размешивая сахар. — Мама бы рада была. А осенью за грибами. Помнишь, ты хотела за грибами?
— Помню.
— Ну вот. А если что, всегда продать можно. Машина — не квартира, ликвидное дело.
Он пододвинул ко мне печенье. Я взяла одно, откусила. Оно было пресное, крошилось.
— Ладно, — сказала я. — Пошли в банк.
Он просиял. Схватил меня за руку, сжал:
— Вот умница. Ты не пожалеешь.
Я и не думала, что пожалею. Я думала, что боюсь. Но боялась я не кредита — я боялась его улыбки. Слишком быстрой, слишком лёгкой, слишком... чужой.
В банк мы пошли в субботу. Он стоял рядом, пока я заполняла анкету, заглядывал в экран, подсказывал цифры. Сумму мы взяли под миллион — добирали до нормальной иномарки, не старой. Я подписывала бумаги и чувствовала, как внутри оседает тяжесть. Не страха — предчувствия.
Деньги пришли через три дня. Я сняла их в отделении, пересчитала при кассире, положила в конверт. Дома отдала ему. Он сунул конверт в барсетку, чмокнул меня в щёку и убежал.
— Вечером всё решу! — крикнул с лестницы.
Я закрыла дверь, прижалась лбом к холодному косяку и стояла так долго-долго. А потом пошла на кухню мыть посуду. Ждать вечера.
Месяц прошёл как в тумане. Я спрашивала каждые три дня:
— Ну что?
— В процессе, — отвечал он. — Там продавец тянул, сейчас другую ищем.
— А деньги где?
— У меня. Со мной. Лежат, ждут.
Я не верила. Но и не проверяла — как проверишь? Он сказал, что носит их с собой, потому что боится оставлять дома. Я думала — паранойя, но спорить не стала.
В пятницу я зашла в магазин после работы. Стояла в очереди к кассе, листала ленту, устала дико. И вдруг слышу:
— Лен, привет!
Обернулась. Стоит Игорь, его друг. Мы знакомы, но не близко. Он с нами пару раз шашлыки жарил.
— Привет, — говорю. — Как дела?
— Нормально. — Он улыбается, мнётся. — Слышь, передай своему спасибо. Выручил реально.
Я смотрю на него, не понимаю.
— Чем выручил?
— Ну, долг отдал. Я уж думал, год прошёл, не видать мне этих денег. А он в начале месяца принёс. Всю сумму. — Игорь хлопает себя по карману. — Я даже не ожидал. Ну, бывай, Лен!
Он ушёл, а я осталась стоять. В очереди уже недовольно оглядывались, кассирша звала. Я развернулась и вышла из магазина. Стояла на крыльце, держалась за перила, потому что ноги стали ватными.
Долг. Он отдал долг Игорю. Наши деньги. Мои деньги. Те, которые я взяла на себя. Те, под которые я подписывалась пять лет платить.
Домой я шла пешком. Пять остановок. Сумка тянула плечо, в ушах стучало. Я заходила в подъезд, поднималась на лифте и всё ещё не верила. Думала — может, ошиблась. Может, Игорь что-то перепутал. Может, он про другие деньги.
Он был дома. Сидел в кресле, смотрел телевизор, пил пиво.
— О, пришла. Есть будешь?
Я сняла куртку, повесила, разулась. Подошла, встала перед ним.
— Где машина?
— В процессе, я же говорил.
— Где машина? — повторила я громче.
Он скривился, поставил бутылку на пол.
— Чего ты завелась? Нет пока машины. Ищи дальше.
— Я Игоря встретила.
Пауза. Короткая, но я её увидела. Он дёрнул щекой.
— Ну и что?
— Ты отдал ему долг. Наши деньги. Мои деньги. Отдал ему.
Он встал. Подошёл ко мне близко, смотрит сверху.
— Слушай, не лезь не в своё дело. Это...
— Это мой кредит, — перебила я. — Мой. На моё имя. Пять лет. Каждый месяц — восемнадцать тысяч. Из моей зарплаты. Это моё дело.
Он отступил на полшага. Не от слов — от моего голоса. Я сама его не узнала. Обычно я говорю тихо, ровно, как привыкла за семь лет: не повышать, не спорить, не заводить. А тут — другой голос. Низкий, сиплый, какой-то чужой. Голос женщины, у которой что-то лопнуло внутри.
— Ты мне врал, — сказала я. — Месяц. Каждый день. «В процессе», «ищем», «деньги со мной». А ты их раздавал. Своим долгам. А мне — мне оставил кредит.
— Ты не понимаешь, — он прошёл мимо меня на кухню, открыл холодильник, достал ещё одно пиво. Движения привычные, отработанные, как будто ничего не происходит. Как будто мы обсуждаем, что на ужин. — Игорь грозился заявление написать. Мне бы уголовка прилетела. Я был обязан отдать.
— А мне? Мне ты не обязан?
— Ты — жена. Мы же семья. Это общие деньги. Общие долги.
Общие. Это слово повисло в воздухе, как дым.
— Общие, — повторила я. — Скажи, когда мы копили три года — это были общие? Когда я носила термос вместо кофе — это было общее? Когда я отказывала себе в зимних сапогах и ходила в дырявых, потому что «ещё чуть-чуть и накопим» — это было общее?
— Лена...
— А когда ты брал деньги у Игоря год назад — ты мне сказал? Нет. Когда портил кредитную историю — сказал? Нет. Когда решил отдать мой кредит своему другу — спросил? Нет. Где тут общее, Дима? Покажи мне.
Он стоял с бутылкой в руке и смотрел на меня так, будто я заговорила на другом языке. Семь лет я не разговаривала так. Семь лет я кивала, соглашалась, уступала. Семь лет была удобной. И вот — перестала.
— Ты драматизируешь, — сказал он. — Я верну. Заработаю и верну. Через пару месяцев. Машину всё равно купим.
— Сколько ты отдал Игорю?
Пауза.
— Триста.
— Триста тысяч?
— Ну да.
— У нас был миллион. Триста — Игорю. Где остальные семьсот?
Он отвёл глаза. Поставил пиво на стол. Сел. Положил руки на скатерть — ту самую, которую теребил, когда затевал этот разговор.
— Костику отдал двести. Там тоже было серьёзно. И матери сто. Она просила на крышу.
— Это шестьсот. Где ещё четыреста?
Молчание.
— Дима. Где четыреста тысяч?
— Проиграл.
Это слово упало на кухонный пол, как гиря. Тяжёлое, круглое, окончательное.
— Проиграл, — повторила я. — Четыреста тысяч. Проиграл.
— Ставки. Спорт. Я думал, отобью. Там был верняк, коэффициенты...
— Замолчи, — сказала я.
Он замолчал.
Я стояла посреди кухни. Холодильник гудел. Кран капал — давно просила починить, он обещал. В раковине стояла немытая сковородка от вчерашних котлет. На подоконнике сохла петрушка в горшке — тоже моя, тоже живая, тоже ждущая.
Миллион рублей. Мой кредит. Моя подпись. Моя зарплата на пять лет вперёд. Триста — другу. Двести — другому другу. Сто — маме. Четыреста — букмекеру. И ноль — мне.
— Я подаю на развод, — сказала я.
— Чего? — он вскинул голову. — Из-за денег?
— Не из-за денег. Из-за того, что ты сидел напротив меня, смотрел мне в глаза и врал. Месяц. Каждый день. С улыбкой. С «умницей». С «ты не пожалеешь». Ты использовал меня, Дима. Как банкомат. Как дуру, которая подпишет бумаги.
— Лена, не пори горячку. Давай утром поговорим.
— Утром я поговорю с юристом.
Я ушла в комнату, закрыла дверь, легла на кровать. Не плакала. Не было слёз. Было что-то другое — холодное, ясное, как зимнее утро. Как будто с глаз сняли плёнку, и я увидела собственную жизнь в резкости.
Семь лет. Семь лет я была удобной. Готовила, стирала, копила, экономила, терпела свекровь, носила дырявые сапоги, пила кофе из термоса, не ходила к стоматологу, потому что «дорого, потерпи до лета». А он — он жил. Тратил, занимал, проигрывал, обещал. И каждый раз, когда я начинала сомневаться, говорил одно и то же: «Мы же семья».
Семья. Какое удобное слово. Им можно прикрыть что угодно: обман, лень, жадность, предательство. «Мы же семья» — значит, ты должна терпеть. «Мы же семья» — значит, твои деньги — общие, а мои долги — твои. «Мы же семья» — значит, не смей жаловаться, не смей уходить, не смей хотеть лучшего.
Я лежала и слушала, как он ходит по кухне. Открывает холодильник. Закрывает. Снова открывает. Включает телевизор. Переключает каналы. Обычный вечер обычного мужчины, который только что проиграл миллион чужих денег и не чувствует ничего.
Утром я встала в шесть. Он ещё спал. Я тихо собрала документы: паспорт, СНИЛС, свидетельство о браке, кредитный договор. Всё лежало в ящике комода, аккуратно, в файлах — моя привычка, которую он называл «заморочкой».
Позвонила маме. Она взяла трубку на втором гудке — всегда чувствовала.
— Мам, можно я поживу у тебя?
Пауза. Мама не спрашивала «что случилось». Она сказала:
— Приезжай. Постелю.
Я положила телефон. Оделась. Взяла сумку. На кухне написала записку и оставила на столе, рядом с его кружкой:
«Кредит — на мне. Долги — на тебе. Развод — через суд. Машины не будет. Кофе в термосе».
Последнюю строчку дописала не знаю зачем. Наверное, потому что семь лет привычки не стираются за одну ночь.
Вышла из квартиры. Лифт не работал — как всегда. Спускалась пешком, пять этажей, с сумкой через плечо. На третьем этаже остановилась — дыхание сбилось, не от тяжести, а от того, что впервые за семь лет я уходила. Не к маме в гости, не на работу, не в магазин. Уходила — насовсем.
На улице было холодно. Ноябрь, шесть утра, фонари ещё горят. Автобус придёт через двадцать минут. Я стояла на остановке одна, в тех самых дырявых сапогах, и думала: вот она, моя жизнь. Остановка, сумка, ноябрь. Ни машины, ни денег, ни мужа. Кредит на пять лет. Зарплата — сорок две тысячи. Минус восемнадцать платёж. Остаётся двадцать четыре. На всё.
Автобус пришёл. Полупустой, тёплый, пахнет соляркой. Я села у окна. Прижалась лбом к холодному стеклу. Город за окном просыпался: загорались окна, выходили люди с собаками, проезжали первые машины.
Машины. Я усмехнулась. Горько, через силу, но усмехнулась.
Мама ждала у двери. Открыла, посмотрела на меня, на сумку, на сапоги. Ничего не сказала. Просто отступила и пропустила.
На кухне стоял чайник, на столе — хлеб, масло, варенье. Вишнёвое, прошлогоднее, с дачи. Не его мамы — моей мамы, с того маленького участка, который она обрабатывала одна, потому что папа умер десять лет назад.
Я села. Мама налила чай. Подвинула варенье.
— Ешь, — сказала она.
— Мам, я кредит на себя взяла. Миллион. Он всё потратил.
Мама поставила чайник. Медленно, аккуратно, на подставку. Стянула очки, протёрла их полотенцем. Надела обратно. Я знала этот ритуал — она считала до десяти.
— На что потратил? — спросила она.
— Долги раздал. Проиграл. Четыреста тысяч — ставки.
Мама молчала. Потом встала, ушла в комнату. Вернулась с конвертом. Положила передо мной.
— Тут сто двадцать, — сказала она. — Копила на операцию. Колено. Но колено подождёт.
— Мам, нет...
— Тихо. Я тридцать лет проработала бухгалтером. Я знаю, что такое долг. Бери. Первые шесть платежей закроешь. А дальше разберёмся.
— Мам, это на операцию. Тебе ходить тяжело.
— Мне тяжелее смотреть, как моя дочь платит за чужие ставки.
Я заплакала. Впервые за сутки. Сидела за маминым столом, над вишнёвым вареньем, в дырявых сапогах, и ревела, как в детстве — навзрыд, некрасиво, размазывая слёзы по щекам. Мама сидела рядом и гладила меня по голове. Не говорила «всё будет хорошо». Не говорила «я тебе говорила». Просто гладила.
Дима позвонил через три часа. Я не взяла. Написал: «Лена, ты где? Записка — это шутка?»
Потом: «Не дури. Приезжай домой. Обсудим».
Потом: «Ты на развод не подашь. Тебе одной хуже будет».
Потом: «Ладно, я был неправ. Но мы можем всё решить. Вернись».
Пять сообщений за день. Каждое — отдельная стадия: удивление, раздражение, угроза, торг, жалость. Как по учебнику. Я читала и узнавала — не слова, а схему. Ту самую, по которой он действовал семь лет: надавить, потом отступить, потом приласкать. И я каждый раз велась. Каждый раз.
Не в этот раз.
В понедельник я пошла к юристу. Нашла через знакомую — Ирку с работы, которая разводилась год назад и прошла через огонь и воду.
— Бери Нелли Аркадьевну, — сказала Ирка. — Она тётка жёсткая, но дело знает. Мой бывший при ней заикаться начал.
Нелли Аркадьевна оказалась маленькой женщиной лет шестидесяти, в очках на цепочке и с голосом, которым можно было командовать парадом. Она выслушала меня, записала цифры и сказала:
— Кредит на вас. Он поручителем не был?
— Нет.
— Деньги получал он?
— Я сняла наличные и отдала ему. Есть свидетели — кассир в банке. И переписка — он писал «деньги у меня, всё под контролем».
— Переписку сохраняйте. Всю. Скриншоты делайте, на почту дублируйте. Это ваше главное оружие. Формально кредит ваш, но если доказать, что деньги пошли на его личные нужды — долги, ставки — суд может обязать его компенсировать.
— Может?
— Может. Не обязательно — но может. Многое зависит от судьи и от того, как себя поведёт ответчик. Но шансы есть.
— А развод?
— Развод — быстро. Детей нет?
— Нет.
— Имущество совместное?
— Квартира съёмная. Мебель — из «Икеи». Телевизор его. Стиральная машинка — моя. Купила до брака.
— Тогда проще. Подаём на развод и параллельно — иск о взыскании. Соберём доказательства: переписка, показания Игоря, выписки по счетам. Букмекерскую контору тоже можно запросить — если у него есть аккаунт, суммы ставок будут видны.
Я вышла от юриста и впервые за трое суток глубоко вдохнула. Не потому что стало легче. Потому что появился план. А план — это уже не хаос. Это дорога.
Дима пришёл к маме на пятый день. Без звонка, без предупреждения. Позвонил в дверь, мама открыла.
— Здравствуйте, Галина Петровна, — он стоял с пакетом, в котором лежали яблоки и бутылка вина. Он всегда приходил к маме с вином — знал, что она не пьёт, но считал, что «так положено».
— Дмитрий, — мама перегородила проход. Маленькая, в халате, с очками на носу. Но в дверях она стояла так, как стоят люди, которые решили: здесь — граница.
— Мне бы с Леной поговорить.
— Лена не хочет.
— Галина Петровна, это между нами.
— Это было между вами. Теперь — между вами и судом. Иди домой, Дмитрий. Яблоки оставь — они хорошие. Вино забери.
Он стоял на площадке, переминаясь с ноги на ногу. Я смотрела из коридора, из-за маминой спины. Видела его лицо — растерянное, обиженное, детское. Такое лицо бывает у человека, которого впервые в жизни не пустили туда, куда он привык входить.
— Лена! — крикнул он через мамино плечо. — Я слышу, что ты там! Выйди, поговорим нормально!
— Нормально — это в суде, — сказала мама. — До свидания.
Она закрыла дверь. Щёлкнул замок. Дима постоял за дверью ещё минуту — я слышала, как он шаркает подошвами, как вздыхает, как разворачивается и уходит. Шаги по лестнице — тяжёлые, медленные.
Мама вернулась на кухню, достала яблоки из пакета, вымыла, порезала.
— Ешь, — сказала она. — Яблоки правда хорошие. Но мужик — дрянь.
Я засмеялась. Впервые за пять дней.
Развод оформили за два месяца. Дима не пришёл ни на одно заседание — присылал адвоката, недорогого, который зевал и путал даты. Нелли Аркадьевна разобрала его за двадцать минут.
Иск о взыскании шёл дольше. Четыре месяца. Дима отрицал всё: не брал, не тратил, не играл. Но Нелли Аркадьевна достала выписку из букмекерской конторы — четыреста двенадцать тысяч ставок за один месяц, аккаунт на его имя. Достала показания Игоря, который подтвердил получение трёхсот тысяч. Достала показания Кости — ещё двести. Свекровь отказалась давать показания, но банковский перевод в сто тысяч на её карту был зафиксирован.
Суд обязал Дмитрия Сергеевича возместить мне семьсот тысяч рублей. Четыреста проигранных оставались на мне — доказать связь между кредитными деньгами и ставками было сложнее, букмекерская контора не раскрывала источники пополнения. Нелли Аркадьевна сказала: «Семьсот — хороший результат. Четыреста — больно, но терпимо».
Терпимо. Я привыкла к этому слову. Терпимо — это когда у тебя вместо миллиона долга остаётся четыреста тысяч. Терпимо — это когда платёж вместо восемнадцати тысяч в месяц — восемь. Терпимо — это когда ты живёшь у мамы в однокомнатной квартире на раскладном диване и каждое утро встаёшь в пять тридцать, потому что на работу через весь город, а автобус ходит раз в полчаса.
Дима платил неохотно. Первый перевод пришёл через два месяца — пятнадцать тысяч. Потом — тишина. Потом ещё десять. Потом — снова тишина. Нелли Аркадьевна сказала: «Будем взыскивать через приставов. Не переживай. Дожмём».
Я не переживала. Я работала.
Через полгода после развода Ирка с работы затащила меня на курсы. Не какие-нибудь — бухгалтерские. «Твоя мама тридцать лет была бухгалтером, может, это в крови», — сказала она.
Не в крови. Но в упрямстве — точно.
Я ходила на курсы три раза в неделю после работы. Сидела в аудитории с двадцатилетними девочками, которые смотрели на меня с жалостью — тётка за тридцать, в старых джинсах, с термосом. Я конспектировала, решала задачи, задавала вопросы. Преподаватель — сухой мужчина лет пятидесяти — однажды задержал меня после занятия:
— У вас хорошая голова. Вы зря потратили столько лет не на то.
— Я не потратила, — ответила я. — Я собирала опыт. Теперь буду его использовать.
Он посмотрел на меня поверх очков и кивнул.
Через восемь месяцев я получила сертификат и устроилась бухгалтером в маленькую строительную фирму. Зарплата — пятьдесят пять тысяч. На тринадцать больше, чем раньше. Минус восемь — платёж по кредиту. Остаётся сорок семь. Мама отказалась от денег за проживание, но я каждый месяц оставляла на столе конверт с десяткой.
— Я же не квартирантка, — говорила она.
— Ты моя мама. А это — за варенье.
Она ворчала. Но конверт забирала.
Через год я закрыла кредит досрочно. Не чудом — математикой. Сорок семь минус жёсткий минимум на жизнь, плюс подработка — вела бухгалтерию двум ИП по вечерам. Плюс Димины выплаты, которые пристав наконец начал выколачивать регулярно. Плюс мамины сто двадцать, которые я вернула ей целиком, а она — отложила обратно на операцию.
Колено ей сделали в марте. Я сидела в приёмной и ждала. Когда вышел хирург и сказал: «Всё хорошо, ходить будет нормально», — я заплакала. Во второй раз за весь этот год. Первый — над вишнёвым вареньем. Второй — в больничном коридоре, от счастья, что моя мама будет ходить без боли.
Прошло два года.
Я живу отдельно. Снимаю однушку на третьем этаже — маленькую, с видом на берёзы и детскую площадку. На кухне стоит мой чайник, мой стол, мои чашки. Две — мне и маме, когда приходит. Третью купила на всякий случай.
Работаю в той же фирме, выросла до главбуха. Зарплата — семьдесят. Кредита нет. Долгов нет. В прихожей стоят новые сапоги — зимние, кожаные, тёплые. Выбирала час. Примерила — и пошла в них домой прямо из магазина, а старые выбросила в урну у выхода.
Машины нет. И знаете, я перестала о ней думать. Не потому что не хочу — хочу. Но теперь хочу по-другому. Не чтобы сбежать. Не чтобы уехать от свекрови, от автобуса, от жизни. А чтобы — просто сесть и поехать. В лес. За грибами. Одна.
Коплю. Потихоньку, по-своему. Без термоса на работе — покупаю кофе, нормальный, капучино с корицей. Без дырявых сапог. Без «потерпи до лета». Коплю — и кладу деньги на свой счёт. Только на свой.
Дима звонил однажды. Полгода назад. Пьяный, ночью.
— Лен, — сказал он. — Мне плохо.
— Мне тоже было плохо, — ответила я. — Два года назад. На остановке. В ноябре. В дырявых сапогах.
— Я изменился.
— Ставки бросил?
Пауза.
— Нет.
— Тогда не звони.
Я положила трубку. Не злилась. Не жалела. Просто — положила. Как кладут вещь, которая больше не нужна.
Мама приходит по воскресеньям. Приносит варенье. Вишнёвое, с дачи. Мы пьём чай на моей маленькой кухне, и она рассказывает про соседку, про грядки, про котёнка, которого подобрала у подъезда и назвала Миллионом.
— Почему Миллион? — спросила я.
— Потому что он стоил мне нервов на миллион, — ответила она. — Но я его не продам.
Мы засмеялись. За окном шёл снег. На подоконнике стояла петрушка в горшке — та самая, с той самой кухни. Я забрала её, когда уходила. Единственное, что забрала.
Она до сих пор растёт.
Как я.