Муж сказал: «Галь, поживи у подруги пару дней, мама приезжает».

Муж сказал: «Галь, поживи у подруги пару дней, мама приезжает». Только мама уехала — а я уже не вернулась.

— Галь, поживи у подруги пару дней, мама приезжает.

Я стояла у шкафа и смотрела на полки с вещами. Константин сидел на диване, уткнувшись в телефон.

Даже не поднял головы.

— Слышала?

— Слышала.

Я достала с верхней полки старую синюю сумку с оторванной ручкой. Каждый раз, когда Людмила Фёдоровна приезжала из Тамбова, я собирала эту сумку и уходила к Тамарке на три дня. Двадцать лет одно и то же.

Открыла сумку — на дне лежал сложенный листок бумаги. Помятый, с оторванным краем. Я развернула его. Мой почерк, синяя ручка.

«Если ты это читаешь снова — беги».

Написала три года назад. Тогда тоже собирала эту сумку.

— Ты что застыла? — Константин поднял глаза, посмотрел с раздражением. — Мама через час будет, давай быстрее.

Я сложила записку, сунула в карман. Достала из шкафа футболку, джинсы, косметичку. Руки двигались сами.

— Позвонишь, когда приеду?

Он пожал плечами, не отрываясь от экрана.

— Зачем? Напишу, когда мама уедет.

Я застегнула сумку, взяла куртку. Он даже не встал с дивана. Я вышла, закрыла дверь. Рука сама потянулась к записке в кармане.

Тамарка открыла сразу — в халате, с сигаретой в руке.

— Опять?

— Опять.

Она пропустила меня, я прошла на кухню, бросила сумку у стола. Тамарка налила чай, села напротив.

— Сколько ещё, Галь?

Я смотрела в окно. Внизу женщина выгуливала маленькую рыжую собаку. Собака тянула поводок вперёд, женщина едва поспевала.

— Не знаю, Тамара.

Она затянулась, выдохнула дым в форточку.

— Знаешь. Просто боишься.

Я достала записку из кармана, положила на стол. Тамарка взяла, прочитала. Посмотрела на меня долго, серьёзно.

— Ну так что? Побежишь?

Я не ответила.

Ночью я не спала. Телефон лежал рядом экраном вниз. Константин не писал — никогда не писал, когда мать рядом.

Утром Тамарка ушла на работу. Я осталась одна, сидела у окна, пила кофе. Та же женщина выгуливала ту же собаку по кругу. Каждый день одно и то же.

Я взяла телефон, написала: «Как дела?»

Он не ответил.

На третий день вечером пришло сообщение.

«Мама уехала, возвращайся».

Я смотрела на экран. Четыре слова без точки.

Пальцы зависли над клавиатурой. Хотела написать «Хорошо», но не нажала. Положила телефон на стол.

Тамарка вышла из ванной, увидела моё лицо.

— Написал?

— Да.

— И что ты ему?

— Ничего.

Она присела рядом.

— Галь, если не ответишь — всё изменится. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда почему молчишь?

Я посмотрела на телефон.

— Потому что устала отвечать.

Утром Константин позвонил. Телефон завибрировал на столе. Я смотрела, как он дрожит. Не взяла.

Он перезвонил. Ещё раз. Я выключила звук.

Вечером он приехал. Позвонил в дверь — долго, настойчиво. Тамарка открыла, я услышала его голос из кухни.

— Где Галина?— Не твоё дело.— Как это не моё?! Она моя жена!— Была. Она не хочет тебя видеть.— Да ладно! Из-за чего?! Просто маме неудобно при ней!— Вот и живи с мамой.
Тамарка захлопнула дверь. Вернулась на кухню, села напротив.

— Стоит ещё.

Я слышала, как он ходит по площадке. Потом снова позвонил — один раз, коротко. Тамарка не пошла. Через минуту шаги вниз по лестнице.

Телефон завибрировал. Сообщение: «Галь, хватит дурить. Приезжай, поговорим нормально».

Я смотрела на экран. Пальцы начали печатать сами: «Я не вернусь».

Нажала отправить.

Он перезвонил сразу. Я сбросила. Он снова. Снова сбросила.

Пришло сообщение: «Ты чё несёшь?! Где жить будешь?!»

Я написала: «Найду где».

Пауза. Потом: «Галь, ты совсем?! Из-за мамы?! Я не виноват, что ей некомфортно!»

Я прочитала эти слова. Ещё раз. Потом ещё.

Написала: «Мне тоже некомфортно. Двадцать лет некомфортно».

Заблокировала номер.

Руки дрожали. Тамарка протянула стакан воды.

— Ну вот. Началось.

Я отпила. Сердце колотилось.

— Тамара, я правильно делаю?

Она посмотрела на меня, затянулась.

— А ты сама как думаешь?

Я достала записку из кармана. Перечитала.

— Правильно.

На следующий день я пошла смотреть комнату. Нашла объявление в интернете — недалеко от работы. Хозяйка открыла — женщина лет пятидесяти, в фартуке.

— Проходите, покажу.

Комната маленькая — кровать, стол, шкаф. Окно во двор. Я стояла посреди и думала: здесь я буду жить одна. Без Константина. Без его матери. Без этой сумки.

— Беру.

Хозяйка удивилась.

— Так сразу? Может, ещё подумаете?

— Не надо. Беру.

Мы договорились, что я заселюсь через два дня. Я вышла на улицу, разблокировала Константина. Там висело пятнадцать сообщений. Последнее: «Галька, хватит уже, это несерьёзно. Возвращайся, поговорим как взрослые».

Я написала: «Завтра заберу вещи. Будешь на работе?»

Ответ пришёл мгновенно: «Какие вещи?! Ты куда собралась?!»

«Съехать».

«Ты что, охренела совсем?!»

Я заблокировала его снова.

На следующий день я приехала домой в обед. Константин был на работе. Открыла дверь своим ключом. Квартира пахла застоявшимся табаком. На кухне в раковине стояла грязная посуда, на столе валялись пакеты из-под еды на вынос.

Я прошла в комнату, достала из шкафа свои вещи. Сложила в две сумки — одежду, обувь, документы. Фотографии не брала. Ничего лишнего.

Положила на стол ключи от квартиры. Рядом — записку. Развернула, чтобы он увидел: «Если ты это читаешь снова — беги».

Вышла. Не оглянулась.

Вечером телефон разрывался. Константин писал одно за другим.

«Галь, ты охренела?! Забрала вещи?!»

«Это из-за мамы?! Серьёзно?!»

«Ты хоть понимаешь, что творишь?!»

Потом пауза. Потом:

«Ладно. Остынешь, вернёшься. Подожду неделю».

Я посмотрела на сообщение. Написала коротко: «Не жди».

Заблокировала навсегда.

Я заселилась на следующий день. Тамарка помогла перевезти вещи. Мы молча разложили всё по полкам, застелили постель.

Когда она ушла, я села на кровать, оглядела комнату. Тишина. Никто не скажет: «Галь, сделай то», «Галь, принеси это». Никто не попросит уйти ради кого-то другого.

Я легла, закрыла глаза. Заснула сразу.

Через месяц Константин написал снова. Я не удаляла его из заблокированных — просто не смотрела. Но в этот раз разблокировала, прочитала.

«Галь, мать опять приехала. Сказала, что теперь будет жить у меня. Помоги, не знаю, что делать».

Я представила: он один в квартире с Людмилой Фёдоровной. Каждый день. Она готовит, убирает, контролирует каждый шаг. Спрашивает, куда он ходит, с кем общается.

Написала коротко: «Не моя проблема».

Он ответил сразу: «Галька, ну ты же понимаешь, я не хотел так! Вернись, всё исправим!»

Я посмотрела на сообщение. Написала последнее:

«Теперь мама может жить у тебя хоть каждый день. Ты же этого хотел».

Заблокировала. Навсегда.

Ещё через неделю я шла с работы мимо старого дома. Увидела Константина у подъезда. Он курил, выглядел усталым, постаревшим. Рядом стояла Людмила Фёдоровна с сумками из магазина.

— Константин, ты слушаешь вообще? Надо обои переклеить! И холодильник помой, там ужас что творится!
Он кивал, не глядя на неё.

— Да, мам.— И ещё! Завтра тётя Люда приедет, я её позвала погостить. Неделю пробудет. Постель застелешь на диване?— Угу.
Он поднял глаза — и увидел меня. Замер. Лицо дёрнулось, рот приоткрылся.

Я посмотрела на него спокойно. Потом на Людмилу Фёдоровну. Она тоже меня заметила, поджала губы.

— Константин, пошли, холодно!
Он не двигался. Смотрел на меня, как будто ждал, что я скажу что-то. Подойду.

Я развернулась и пошла дальше. Шаги лёгкие, ровные. Не оглянулась.

Дома я сняла куртку, сварила гречку, села у окна. Смотрела во двор. Та же женщина гуляла с рыжей собакой. Собака трусила рядом спокойно, женщина шла не торопясь, улыбалась.

Телефон лежал на столе. Я открыла заблокированные контакты, посмотрела на имя: «Костя». Подержала палец над кнопкой.

Убрала телефон в ящик.

Не нужно.

Утром я проснулась от тишины. Не от будильника, не от голоса свекрови по телефону. От тишины.

Встала, заварила кофе, села у окна. Внизу женщина снова гуляла с собакой. Собака бежала впереди свободно, радостно. Женщина шла за ней, не торопясь.

Я допила кофе. Посмотрела на телефон — никаких сообщений. Никаких звонков. Никто не требует, не просит, не ждёт.

Только я.

Я достала из сумки ту самую записку. В последний раз прочитала: «Если ты это читаешь снова — беги».

Я порвала записку пополам. Потом ещё раз. И ещё. Мелкие клочки легли на стол, как конфетти. Больше она мне не нужна. Я уже убежала.

Первую неделю в съёмной комнате я спала так крепко, как не спала годами. Без храпа Константина за стеной, без утренних звонков Людмилы Фёдоровны, без ощущения, что я — гостья в собственной жизни. Просыпалась, варила кофе, шла на работу. Возвращалась — и никто не встречал меня списком претензий.

На работе заметили перемены. Наташка из бухгалтерии сказала:

— Галь, ты помолодела, что ли? Глаза другие стали.

Я улыбнулась. Не стала объяснять.

Через два месяца позвонила Тамарка.

— Галь, ты сядь.

— Я сижу.

— Константин приходил ко мне. Трезвый, между прочим. Стоял на площадке минут десять, мялся. Потом говорит: «Тамара, передай ей — я мать отправил обратно в Тамбов. Насовсем. Пусть возвращается».

Я молчала. В груди что-то шевельнулось — привычное, тёплое. Двадцать лет привычки. Двадцать лет «Галь, сделай», «Галь, потерпи», «Галь, ну ты же понимаешь».

— И что ты ему сказала?

— Сказала, что передам. Вот, передаю.

Пауза.

— Тамар, а он как выглядел?

— Плохо. Похудел, щетина, рубашка мятая. Без мамы не справляется.

Я закрыла глаза. Представила: пустая квартира, грязная посуда, тишина. Он сидит на том же диване, смотрит в тот же телефон. Только теперь некому написать «Приезжай».

— Галь, ты чего молчишь?

— Думаю.

— Не вздумай.

— Я и не вздумаю.

Повесила трубку. Долго сидела, глядя в стену. Потом встала, помыла чашку, вытерла стол. Открыла окно — во дворе пахло мокрой землёй, весной.

Прошло ещё три недели. Я начала ходить на курсы — бухгалтерский учёт, повышение квалификации. Вечерами читала, гуляла. Купила себе красное пальто — первое за десять лет. Константин считал, что красное — вульгарно. Людмила Фёдоровна добавляла: «В твоём возрасте, Галочка, лучше что-нибудь спокойное».

Красное пальто висело на вешалке у двери. Каждое утро я надевала его и чувствовала себя живой.

А потом, в один обычный вторник, всё перевернулось.

Я возвращалась с работы, поднялась на третий этаж, достала ключи. У двери стояла женщина. Лет тридцати, светлые волосы, тонкие губы, дорогая сумка. Она смотрела на меня с выражением, которое я не сразу поняла — то ли страх, то ли решимость.

— Вы Галина?

— Да. А вы кто?

Она сглотнула. Пальцы сжали ремешок сумки.

— Меня зовут Алина. Я... мне нужно с вами поговорить. Это про Константина.

У меня похолодело внутри. Не от ревности — от предчувствия.

— Я его бывшая жена. Мы больше не...

— Я знаю, — перебила она. — Дело не в этом.

Она открыла сумку, достала конверт. Руки дрожали.

— Он мне кое-что оставил. Перед тем как... — она запнулась, глаза заблестели. — Перед тем как исчезнуть.

Я посмотрела на конверт. На нём моим — моим — почерком было написано: «Галь, прости».

Я перевела взгляд на Алину.

— Что значит — исчезнуть?

Она прижала конверт к груди, словно раздумывая, отдавать или нет.

— Три дня назад Константин пропал. Квартира открыта, телефон на столе, паспорт в ящике. Полиция говорит — ждите. А я не могу ждать. Потому что последнее, что он мне сказал...

Она замолчала. По щеке скатилась слеза.

— Что он сказал?

Алина протянула конверт.

— Лучше прочитайте сами.

Я взяла конверт. Бумага была тёплой от её рук. Внутри что-то лежало — не только письмо. Что-то маленькое, твёрдое.

Я надорвала край — и замерла.

На ладонь выпал ключ. Старый, латунный, с выцарапанной буквой «Г».

Ключ от нашей первой квартиры. Той, которую мы продали пятнадцать лет назад.

Я подняла глаза на Алину.

— Какую квартиру вы продали? — тихо спросила она. — Потому что по этому адресу... там сейчас никто не живёт. Кроме...

Она не договорила.

Внизу хлопнула подъездная дверь.