Ко мне приехала погостить моя мама. Муж, конечно же, был против, но когда я узнала их общую тайну, ноги подкосились.
Их история началась 8 лет назад, в обычный февральский вечер. Ксении тогда было 25. Она только-только устроилась на новую работу и отмечала это событие с подругами в небольшом кафе на окраине города. Роман сидел за соседним столиком с компанией таких же молодых парней в строительных куртках. Они шумели, смеялись, заказывали пиво и громко обсуждали какой-то рабочий проект.
Ксения не обратила бы на него внимания, если бы не случай. Она встала, чтобы пойти в туалет, и задела локтем бокал с вином. Красная жидкость полетела прямо на белую рубашку Романа, который в этот момент проходил мимо. «Ой, простите!» — воскликнула Ксения, чувствуя, как краска заливает щёки.
Роман посмотрел на расплывающееся пятно на груди, потом поднял глаза на неё и вдруг улыбнулся. Широко, открыто, без тени раздражения. «Ничего страшного. Эта рубашка всё равно мне никогда не нравилась».
Ксения растерянно моргнула. «Но я испортила вам вещь. Давайте я оплачу химчистку или куплю новую». — «Давайте лучше вы дадите мне свой номер телефона, и мы будем в расчёте», — сказал он, всё так же улыбаясь. Подруги за столиком захихикали. Ксения почувствовала, что краснеет ещё сильнее, номер всё-таки дала. Что-то в этом парне её зацепило. Может, его лёгкость? Может, его обезоруживающая улыбка? Может, то, как он смотрел на неё внимательно, заинтересованно, словно она была единственной женщиной в шумном кафе.
Роман позвонил на следующий же день, пригласил на ужин, потом на прогулку, потом в кино. Через три месяца они уже жили вместе в его однокомнатной квартире на пятом этаже хрущёвки. Через год он сделал предложение. Свадьба была скромной. Родители Ксении приехали из деревни, посидели за столом, выпили за молодых и уехали обратно. Родители Романа жили в соседнем городе и приезжали редко. Его мать с самого начала смотрела на Ксению с плохо скрываемым недовольством, словно невестка была недостаточно хороша для её сына.
«Она просто ревнует», — говорил Роман, обнимая жену. «Не обращай внимания, ты у меня самая лучшая». И Ксения верила. Она так хотела верить, что закрывала глаза на многое: на то, что свекровь ни разу не позвонила ей на день рождения; на то, что на семейных праздниках Роман всегда садился рядом с матерью, а не с ней; на то, что любое её предложение поехать в отпуск, завести ребёнка, переехать в квартиру побольше неизменно наталкивалось на стену непонимания.
На кровати сидела её мать, Надежда Петровна, и плакала. Не тихо, не сдержанно — она рыдала, закрыв лицо руками, и плечи её тряслись. Рядом стоял Роман. Он держал в руках букет цветов — тех самых, сладковатых, от которых стоял запах в прихожей — и коробку. Небольшую, бархатную, ювелирную.
Ксения застыла в дверном проёме. Картина не складывалась ни в какую логику. Мать, муж, цветы, слёзы, ювелирная коробка. Мысли полетели в самую чёрную сторону, и Ксения почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что здесь происходит? — голос вышел чужой, хриплый.
Оба вздрогнули. Надежда Петровна подняла заплаканное лицо, Роман резко обернулся. В его глазах мелькнул не страх пойманного — а досада. Как у человека, которому испортили сюрприз.
— Ксюша, ты почему дома? — он спрятал коробку за спину, но было поздно.
— Я спрашиваю — что здесь происходит?
Мать вытерла слёзы, попыталась встать.
— Доченька, это не то, что ты думаешь...
— А что я думаю? — Ксения сжала кулаки. Внутри всё горело. — Что мой муж дарит моей матери цветы и драгоценности в моей спальне? Объясните мне, потому что я сейчас не понимаю вообще ничего.
Роман поставил цветы на тумбочку. Сел на край кровати. Потёр лицо руками — жест, который Ксения знала. Так он делал, когда не мог подобрать слова.
— Сядь, — сказал он тихо.
— Я постою.
— Ксюша, пожалуйста. Сядь.
Что-то в его голосе заставило её подчиниться. Она села на стул у двери — дальше от них, спиной к стене, как будто защищаясь.
Роман посмотрел на Надежду Петровну. Та кивнула и снова заплакала, но тише.
— Ксюш, — начал он. — Я тебе сейчас расскажу кое-что. Ты будешь злиться, потому что мы скрывали. Но выслушай до конца.
Он замолчал. Собирался с мыслями. Потом заговорил, глядя не на неё, а в пол.
— Четыре месяца назад, когда Надежда Петровна переехала к нам, я был против. Ты помнишь. Я говорил, что места мало, что она мешает, что надо искать ей жильё. Это было враньё. Мне не мешала твоя мама. Мне мешала правда, которая могла вылезти.
Ксения смотрела на него и не дышала.
— Помнишь, как я каждое воскресенье ездил якобы на рыбалку? Последние два года?
— Да.
— Я не ездил на рыбалку. Я ездил к Надежде Петровне. В её квартиру.
Пол снова качнулся. Ксения вцепилась в край стула.
— Зачем?
Надежда Петровна подняла голову.
— Доченька, дай ему рассказать.
Роман продолжил.
— Два года назад твоя мама позвонила мне. Не тебе — мне. Попросила о встрече. Я приехал и увидел, что она живёт в квартире, в которой всё разваливается. Трубы текут, проводка искрит, обои отходят, пол в ванной прогнил. Она мне сказала: «Рома, я не хочу, чтобы Ксюша знала. Она будет волноваться, заберёт к себе, бросит всё. Я знаю свою дочь. Но мне нужна помощь. Ты строитель. Помоги».
Ксения перевела взгляд на мать.
— Мама?
Надежда Петровна сжала губы.
— Ты бы всё бросила. Я тебя знаю. Уволилась бы, переехала ко мне, стала бы меня выхаживать. А у тебя своя жизнь, дочка. Я не хотела быть обузой.
— И ты позвонила моему мужу. За моей спиной.
— Да.
Роман поднял руку.
— Подожди. Не вини её. Она просила только про трубы. Но когда я приехал и увидел, в каком состоянии квартира, я понял, что трубами не обойтись. Там нужен был капитальный ремонт. Полный. Стены, пол, потолок, сантехника, электрика — всё.
— Два года, — сказала Ксения. — Ты два года каждое воскресенье...
— Ремонтировал квартиру твоей матери. Да. Один. На свои деньги. Помнишь, я говорил, что премию не дали? Что проект урезали? Что подработку отменили?
— Помню.
— Премии были. И подработки были. Всё шло на материалы. Я менял трубы, перекладывал плитку, штукатурил стены. Я строитель, Ксюша. Это моя работа. Просто раньше я делал это для чужих людей, а тут — для своих.
Ксения сидела неподвижно. Злость, которая минуту назад жгла изнутри, не ушла, но изменилась. Стала другой — горькой, растерянной.
— Почему вы мне не сказали? Оба. Два года.
— Потому что я просила, — тихо сказала Надежда Петровна. — Это моя вина, доченька. Я взяла с Ромы слово. Мне было стыдно. Стыдно, что я старая, что квартира разваливается, что денег нет. Ты всегда думала, что у меня всё хорошо. Я хотела, чтобы так и оставалось.
— А затопление?
Мать и Роман переглянулись.
— Не было затопления, — сказала Надежда Петровна. — Рома сказал, что пора делать финальный этап — менять полы и батареи. Для этого нужно было, чтобы я выехала на несколько недель. Мы придумали затопление.
— Придумали, — повторила Ксения.
— Да.
Тишина. За окном проехала машина, где-то залаяла собака. Обычные звуки обычного дня, в который всё перевернулось.
— А это что? — Ксения кивнула на бархатную коробку.
Роман посмотрел на коробку в своей руке, потом на Надежду Петровну. Та кивнула.
— Открой, — сказал он и протянул коробку жене.
Ксения взяла. Пальцы дрожали. Открыла.
Внутри лежал ключ. Обычный, металлический, новый. И маленькая бумажка, сложенная вчетверо. Ксения развернула. Адрес. Мамина квартира.
— Ремонт закончен, — сказал Роман. — Полностью. Сегодня утром я забрал последний заказ — кухонный гарнитур. Установил, пока ты была на работе. Хотел завтра отвезти Надежду Петровну, показать. Сделать сюрприз. Тебе тоже. А она увидела фотографии на моём телефоне и... вот.
Он кивнул на мать. Та снова плакала.
— Я не видела свою квартиру восемь недель, — прошептала Надежда Петровна. — А он мне показывает фотографии, а там... там всё новое. Плитка, обои, ванная. Кухня, о которой я всю жизнь мечтала. Белая, с большим окном. Он даже цветы на подоконник поставил. Герань. Откуда он знает, что я люблю герань?
— Вы говорили. В октябре. Когда мы чай пили после того, как я трубы доделал.
Ксения закрыла коробку. Положила на колени. Сидела и чувствовала, как внутри всё переворачивается — медленно, больно, как земля после плуга.
Она вспомнила последние два года. Как злилась на Романа за его рыбалки. Как думала, что он равнодушный, что ему плевать на неё и на семью. Как лежала ночами с открытыми глазами и чувствовала пустоту. А он в это время, в выходной, в чужой квартире на другом конце города, стоял на коленях и клеил плитку. Для её матери. Для женщины, которая даже не была ему родной по крови.
— Ты мог сказать, — прошептала Ксения. — Я бы поняла.
— Ты бы поняла. Но ты бы не дала мне это сделать, — ответил Роман. — Ты бы сказала — дорого, не надо, мама обойдётся, давай лучше накопим на наш отпуск. Или сама бы полезла помогать. А мне было важно сделать это самому.
— Почему?
Он помолчал.
— Потому что ты однажды сказала мне, что я никогда ничего не делаю для твоей семьи. Что моя мать тебя не принимает, а я даже не пытаюсь это исправить. Ты была права. Свою мать я изменить не могу. Но для твоей — мог сделать хоть что-то.
Ксения помнила тот разговор. Три года назад, после очередного холодного звонка свекрови. Она тогда наговорила Роману много лишнего, потом жалела. Думала, что он забыл. Оказалось — не забыл. Просто ответил не словами.
Она встала. Прошла через комнату. Роман смотрел на неё снизу вверх — настороженно, как человек, который не знает, ударят его или обнимут.
Ксения обняла. Крепко, обеими руками, уткнувшись лицом ему в шею. Он вздрогнул — а потом обнял в ответ, и она почувствовала, как его руки дрожат.
— Ты дурак, — сказала она ему в плечо. — Два года врал.
— Да.
— Я два года думала, что ты меня разлюбил.
Он сжал её крепче.
— Я не умею говорить, Ксюш. Ты знаешь. Но я умею делать. Это единственное, что у меня есть.
Надежда Петровна сидела на кровати и смотрела на них. Слёзы уже не текли. Она тихо улыбалась — так, как улыбаются люди, которые долго несли что-то тяжёлое и наконец поставили на землю.
В субботу они поехали втроём. Ксения вела машину, Роман сидел рядом, Надежда Петровна — сзади, прижимая к груди герань в горшке, которую Роман зачем-то купил ещё одну — «про запас».
Когда мать открыла дверь своей квартиры, она не вошла. Стояла на пороге и смотрела. Светлые стены, ровный пол, новые окна. Кухня — белая, с большим окном, как мечтала. На подоконнике — та самая герань. Ванная — чистая, блестящая, с новой плиткой и душевой кабиной.
Надежда Петровна прошла по комнатам, трогая стены, будто не верила. Зашла в спальню — там стояла новая кровать с ортопедическим матрасом. На тумбочке — фотография: маленькая Ксюша на руках у молодой Надежды Петровны. Роман нашёл снимок в старом альбоме и вставил в рамку.
— Это откуда? — спросила мать.
— Из коробки, которую вы на антресолях хранили. Я случайно нашёл, когда потолок снимал.
Надежда Петровна прижала фотографию к груди и села на кровать. Не плакала. Просто сидела и дышала.
Ксения стояла в дверях и смотрела на мужа, который стоял посреди комнаты, которую перестраивал два года, и неловко переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки.
Этот человек каждое воскресенье вставал в шесть утра, говорил, что едет на рыбалку, и ехал сюда. Штукатурил, красил, таскал, пилил. Возвращался вечером уставший, молча ужинал перед телевизором и ложился спать. А она лежала рядом и думала, что он её не любит.
Она подошла к нему, взяла за руку.
— Рома.
— М?
— Не ходи больше на рыбалку. Оставайся дома по воскресеньям.
Он посмотрел на неё. Улыбнулся — той самой улыбкой, широкой и открытой, из-за которой она восемь лет назад дала ему свой номер в шумном кафе.
— Останусь.
И остался.
«Давай подождём», — говорил Роман. «Сейчас не время. Вот закончу этот проект, тогда и поговорим». Проекты заканчивались, но разговоры так и не начинались. Первые три года брака Ксения была почти счастлива. Почти — потому что полного счастья она не знала никогда. Всегда чего-то не хватало: то внимания, то тепла, то простого человеческого участия.
Роман много работал, приходил домой уставший, ужинал перед телевизором и ложился спать. По выходным он либо отсыпался до обеда, либо уезжал на рыбалку с друзьями, либо возился с машиной в гараже. Ксения пыталась разнообразить их жизнь: покупала билеты в театр — он говорил, что устал; предлагала поехать на выходные за город — он отвечал, что нет настроения; готовила романтические ужины при свечах — он ел молча, уткнувшись в телефон. Постепенно она перестала пытаться, смирилась.
Решила, что так живут все семьи, что романтика — это для молодых и неженатых, а в браке главное — стабильность и надёжность. Роман был надёжным: приносил зарплату, не пил, не поднимал на неё руку. По меркам многих её знакомых это был практически идеальный муж.
Но иногда по ночам, лёжа рядом с храпящим супругом, Ксения чувствовала такую пустоту внутри, что хотелось кричать. Она не кричала. Она просто лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, пока за окном не начинало светать.
Моя мать внезапно приехала к нам пожить — в её квартире произошла настоящая катастрофа: затопление полностью испортило всё, что можно было испортить. Мы понимали, что Надежде Петровне негде жить, поэтому приняли её с открытыми дверями, несмотря на внезапность и немногочисленные неудобства. Теперь дом наполнился её привычками и голосом.
Роман заводил разговоры о скорейшем выезде мамы, он говорил, что её стало очень много, но оказалось — это было прикрытие.
Всё изменилось четыре месяца назад. В обычный рабочий день Ксения сидела в кабинете, разбирая квартальный отчёт, и вдруг поняла, что забыла дома флешку с важными документами. До совещания оставалось два часа, и она решила быстро съездить домой. Благо, их съёмная квартира находилась всего в 15 минутах езды от офиса.
Она открыла дверь своим ключом и сразу почувствовала что-то странное. В воздухе висел незнакомый сладковатый цветочный запах, явно женский. Ксения замерла в прихожей, прислушиваясь. Из спальни доносились голоса и ещё какие-то звуки. Сердце ухнуло куда-то вниз, ноги стали ватными.
Ксения хотела развернуться и уйти, но вместо этого сделала шаг вперёд. Потом ещё один и ещё. Дверь в спальню была приоткрыта. То, что она увидела, навсегда врезалось ей в память.
На кровати сидела её мать, Надежда Петровна, и плакала. Не тихо, не сдержанно — она рыдала, закрыв лицо руками, и плечи её тряслись. Рядом стоял Роман. Он держал в руках букет цветов — тех самых, сладковатых, от которых стоял запах в прихожей — и коробку. Небольшую, бархатную, ювелирную.
Ксения застыла в дверном проёме. Картина не складывалась ни в какую логику. Мать, муж, цветы, слёзы, ювелирная коробка. Мысли полетели в самую чёрную сторону, и Ксения почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что здесь происходит? — голос вышел чужой, хриплый.
Оба вздрогнули. Надежда Петровна подняла заплаканное лицо, Роман резко обернулся. В его глазах мелькнул не страх пойманного — а досада. Как у человека, которому испортили сюрприз.
— Ксюша, ты почему дома? — он спрятал коробку за спину, но было поздно.
— Я спрашиваю — что здесь происходит?
Мать вытерла слёзы, попыталась встать.
— Доченька, это не то, что ты думаешь...
— А что я думаю? — Ксения сжала кулаки. Внутри всё горело. — Что мой муж дарит моей матери цветы и драгоценности в моей спальне? Объясните мне, потому что я сейчас не понимаю вообще ничего.
Роман поставил цветы на тумбочку. Сел на край кровати. Потёр лицо руками — жест, который Ксения знала. Так он делал, когда не мог подобрать слова.
— Сядь, — сказал он тихо.
— Я постою.
— Ксюша, пожалуйста. Сядь.
Что-то в его голосе заставило её подчиниться. Она села на стул у двери — дальше от них, спиной к стене, как будто защищаясь.
Роман посмотрел на Надежду Петровну. Та кивнула и снова заплакала, но тише.
— Ксюш, — начал он. — Я тебе сейчас расскажу кое-что. Ты будешь злиться, потому что мы скрывали. Но выслушай до конца.
Он замолчал. Собирался с мыслями. Потом заговорил, глядя не на неё, а в пол.
— Четыре месяца назад, когда Надежда Петровна переехала к нам, я был против. Ты помнишь. Я говорил, что места мало, что она мешает, что надо искать ей жильё. Это было враньё. Мне не мешала твоя мама. Мне мешала правда, которая могла вылезти.
Ксения смотрела на него и не дышала.
— Помнишь, как я каждое воскресенье ездил якобы на рыбалку? Последние два года?
— Да.
— Я не ездил на рыбалку. Я ездил к Надежде Петровне. В её квартиру.
Пол снова качнулся. Ксения вцепилась в край стула.
— Зачем?
Надежда Петровна подняла голову.
— Доченька, дай ему рассказать.
Роман продолжил.
— Два года назад твоя мама позвонила мне. Не тебе — мне. Попросила о встрече. Я приехал и увидел, что она живёт в квартире, в которой всё разваливается. Трубы текут, проводка искрит, обои отходят, пол в ванной прогнил. Она мне сказала: «Рома, я не хочу, чтобы Ксюша знала. Она будет волноваться, заберёт к себе, бросит всё. Я знаю свою дочь. Но мне нужна помощь. Ты строитель. Помоги».
Ксения перевела взгляд на мать.
— Мама?
Надежда Петровна сжала губы.
— Ты бы всё бросила. Я тебя знаю. Уволилась бы, переехала ко мне, стала бы меня выхаживать. А у тебя своя жизнь, дочка. Я не хотела быть обузой.
— И ты позвонила моему мужу. За моей спиной.
— Да.
Роман поднял руку.
— Подожди. Не вини её. Она просила только про трубы. Но когда я приехал и увидел, в каком состоянии квартира, я понял, что трубами не обойтись. Там нужен был капитальный ремонт. Полный. Стены, пол, потолок, сантехника, электрика — всё.
— Два года, — сказала Ксения. — Ты два года каждое воскресенье...
— Ремонтировал квартиру твоей матери. Да. Один. На свои деньги. Помнишь, я говорил, что премию не дали? Что проект урезали? Что подработку отменили?
— Помню.
— Премии были. И подработки были. Всё шло на материалы. Я менял трубы, перекладывал плитку, штукатурил стены. Я строитель, Ксюша. Это моя работа. Просто раньше я делал это для чужих людей, а тут — для своих.
Ксения сидела неподвижно. Злость, которая минуту назад жгла изнутри, не ушла, но изменилась. Стала другой — горькой, растерянной.
— Почему вы мне не сказали? Оба. Два года.
— Потому что я просила, — тихо сказала Надежда Петровна. — Это моя вина, доченька. Я взяла с Ромы слово. Мне было стыдно. Стыдно, что я старая, что квартира разваливается, что денег нет. Ты всегда думала, что у меня всё хорошо. Я хотела, чтобы так и оставалось.
— А затопление?
Мать и Роман переглянулись.
— Не было затопления, — сказала Надежда Петровна. — Рома сказал, что пора делать финальный этап — менять полы и батареи. Для этого нужно было, чтобы я выехала на несколько недель. Мы придумали затопление.
— Придумали, — повторила Ксения.
— Да.
Тишина. За окном проехала машина, где-то залаяла собака. Обычные звуки обычного дня, в который всё перевернулось.
— А это что? — Ксения кивнула на бархатную коробку.
Роман посмотрел на коробку в своей руке, потом на Надежду Петровну. Та кивнула.
— Открой, — сказал он и протянул коробку жене.
Ксения взяла. Пальцы дрожали. Открыла.
Внутри лежал ключ. Обычный, металлический, новый. И маленькая бумажка, сложенная вчетверо. Ксения развернула. Адрес. Мамина квартира.
— Ремонт закончен, — сказал Роман. — Полностью. Сегодня утром я забрал последний заказ — кухонный гарнитур. Установил, пока ты была на работе. Хотел завтра отвезти Надежду Петровну, показать. Сделать сюрприз. Тебе тоже. А она увидела фотографии на моём телефоне и... вот.
Он кивнул на мать. Та снова плакала.
— Я не видела свою квартиру восемь недель, — прошептала Надежда Петровна. — А он мне показывает фотографии, а там... там всё новое. Плитка, обои, ванная. Кухня, о которой я всю жизнь мечтала. Белая, с большим окном. Он даже цветы на подоконник поставил. Герань. Откуда он знает, что я люблю герань?
— Вы говорили. В октябре. Когда мы чай пили после того, как я трубы доделал.
Ксения закрыла коробку. Положила на колени. Сидела и чувствовала, как внутри всё переворачивается — медленно, больно, как земля после плуга.
Она вспомнила последние два года. Как злилась на Романа за его рыбалки. Как думала, что он равнодушный, что ему плевать на неё и на семью. Как лежала ночами с открытыми глазами и чувствовала пустоту. А он в это время, в выходной, в чужой квартире на другом конце города, стоял на коленях и клеил плитку. Для её матери. Для женщины, которая даже не была ему родной по крови.
— Ты мог сказать, — прошептала Ксения. — Я бы поняла.
— Ты бы поняла. Но ты бы не дала мне это сделать, — ответил Роман. — Ты бы сказала — дорого, не надо, мама обойдётся, давай лучше накопим на наш отпуск. Или сама бы полезла помогать. А мне было важно сделать это самому.
— Почему?
Он помолчал.
— Потому что ты однажды сказала мне, что я никогда ничего не делаю для твоей семьи. Что моя мать тебя не принимает, а я даже не пытаюсь это исправить. Ты была права. Свою мать я изменить не могу. Но для твоей — мог сделать хоть что-то.
Ксения помнила тот разговор. Три года назад, после очередного холодного звонка свекрови. Она тогда наговорила Роману много лишнего, потом жалела. Думала, что он забыл. Оказалось — не забыл. Просто ответил не словами.
Она встала. Прошла через комнату. Роман смотрел на неё снизу вверх — настороженно, как человек, который не знает, ударят его или обнимут.
Ксения обняла. Крепко, обеими руками, уткнувшись лицом ему в шею. Он вздрогнул — а потом обнял в ответ, и она почувствовала, как его руки дрожат.
— Ты дурак, — сказала она ему в плечо. — Два года врал.
— Да.
— Я два года думала, что ты меня разлюбил.
Он сжал её крепче.
— Я не умею говорить, Ксюш. Ты знаешь. Но я умею делать. Это единственное, что у меня есть.
Надежда Петровна сидела на кровати и смотрела на них. Слёзы уже не текли. Она тихо улыбалась — так, как улыбаются люди, которые долго несли что-то тяжёлое и наконец поставили на землю.
В субботу они поехали втроём. Ксения вела машину, Роман сидел рядом, Надежда Петровна — сзади, прижимая к груди герань в горшке, которую Роман зачем-то купил ещё одну — «про запас».
Когда мать открыла дверь своей квартиры, она не вошла. Стояла на пороге и смотрела. Светлые стены, ровный пол, новые окна. Кухня — белая, с большим окном, как мечтала. На подоконнике — та самая герань. Ванная — чистая, блестящая, с новой плиткой и душевой кабиной.
Надежда Петровна прошла по комнатам, трогая стены, будто не верила. Зашла в спальню — там стояла новая кровать с ортопедическим матрасом. На тумбочке — фотография: маленькая Ксюша на руках у молодой Надежды Петровны. Роман нашёл снимок в старом альбоме и вставил в рамку.
— Это откуда? — спросила мать.
— Из коробки, которую вы на антресолях хранили. Я случайно нашёл, когда потолок снимал.
Надежда Петровна прижала фотографию к груди и села на кровать. Не плакала. Просто сидела и дышала.
Ксения стояла в дверях и смотрела на мужа, который стоял посреди комнаты, которую перестраивал два года, и неловко переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки.
Этот человек каждое воскресенье вставал в шесть утра, говорил, что едет на рыбалку, и ехал сюда. Штукатурил, красил, таскал, пилил. Возвращался вечером уставший, молча ужинал перед телевизором и ложился спать. А она лежала рядом и думала, что он её не любит.
Она подошла к нему, взяла за руку.
— Рома.
— М?
— Не ходи больше на рыбалку. Оставайся дома по воскресеньям.
Он посмотрел на неё. Улыбнулся — той самой улыбкой, широкой и открытой, из-за которой она восемь лет назад дала ему свой номер в шумном кафе.
— Останусь.
И остался.