— Договор дарения на имя мужа. Безвозмездная сделка. Подписываем здесь.
Вера взяла ручку. Рука дрожала.
— А вы точно видео удалите? — спросила она тихо.
— Ой, да кому ты нужна! — фыркнула Антонина Сергеевна. — Подписывай давай! Машину продала — теперь квартиру переписывай! И валите на все четыре стороны, пока мы добрые.
— Что? — Вера подняла глаза. — Вы же говорили, что мы купим дом…
— Какой дом?! — расхохоталась свекровь. — Бореньке жить негде, а ты с ребенком своим к папаше поедешь. В его хрущобу. Всё, цирк окончен, ставь подпись!
Вера занесла ручку над бумагой.
Дверь кабинета не открылась — она распахнулась от удара. На пороге стоял Виктор Павлович. За его спиной маячили две фигуры в форме ФСИН — «маски-шоу» в полной экипировке. А рядом стоял седой мужчина в гражданском костюме с очень недобрым лицом.
— Добрый вечер в хату, — глухо произнес Виктор Павлович, переступая порог. — Гражданочка, вы тут статью сто шестьдесят третью на себя наговариваете. Часть третья, особо крупный. До пятнадцати лет.
Антонина Сергеевна поперхнулась воздухом. Золотые кольца звякнули о стол.
— Вы… вы кто? Это частная сделка! Я полицию вызову!
— Вызывай, — отец прошел к столу, взял договор и, не читая, разорвал его пополам. — Только звони сразу в областное управление. Там как раз сейчас твою племянницу из опеки допрашивают. Она очень разговорчивая оказалась. Рассказала и про поддельные акты, и про то, сколько ты ей заносила.
Нотариус попытался спрятаться, но тяжелая рука отца вернула его на место.
— А с вами, юрист, отдельный разговор. Лишение лицензии — это минимум. Соучастие в мошенничестве.
Борис, сидевший в углу, побледнел и стал похож на стену.
— Папа… — просипел он. — В смысле, Виктор Павлович… Мы же не хотели… Это мама…
— Мама? — Виктор Павлович наклонился к зятю. — Ты, Боря, не мужик. Ты — пыль. Жену свою продал, сына продал. Я тебя, иуду, на порог не пущу.
Он повернулся к свекрови. Антонина Сергеевна сидела, хватая беззвучно ртом воздух. Весь её лоск слетел, осталась только испуганная пожилая женщина.
— Значит так, — голос отца стал тихим и грозным. — Заявление уже написано. Аудиозапись вашего разговора, где вы вымогаете квартиру, у меня в кармане. Видео с камер наблюдения сейчас ребята изымут. У вас два пути. Первый — мы идем до конца, и вы едете шить одежду в места, где я начальником был. Поверьте, там вам не понравится.
Свекровь затрясла головой, из глаз потекли тушь и слезы.
— Второй путь, — продолжил отец. — Вы сейчас же пишете расписку, что взяли у Веры деньги в долг. Сумму, равную стоимости машины. И возвращаете всё до копейки в течение трех дней. Квартиру продаете свою, дачу, ценности — мне все равно. И исчезаете из жизни моей дочери. Навсегда.
— Я… я согласна, — прошептала Антонина Сергеевна. — Боря, пиши!
— Сама пиши, — рявкнул отец.
Они вышли на улицу, когда уже стемнело. На улице пахло сыростью и бензином, но Вере дышалось на удивление легко.
Она прижалась к плечу отца.
— Пап, а если бы они не испугались? Если бы в полицию реально позвонили?
Виктор Павлович усмехнулся.
— Доча, страх — это главное оружие. Они же воры, а воры всегда трусливы. К тому же, Степаныч, — он кивнул на мужчину в костюме, который садился в машину сопровождения, — действительно прокурор области. Хоть и бывший. Мы с ним в горячей точке в одной вертушке в переплет попали. Своих не бросаем.
Через месяц состоялся развод. Тихо, без скандалов. Борис даже не пришел — прислал согласие по почте. Деньги за машину свекровь вернула через неделю — продала свою дачу за бесценок, лишь бы отвязаться от «страшного полковника».
На эти деньги Вера купила не новую, но крепкую «Киа».
В одно из воскресений они сидели на даче у отца. Виктор Павлович жарил шашлык, Тимоша носился по участку с собакой.
— Пап, — Вера подошла к мангалу. — Спасибо тебе. Я ведь думала, что я одна. Что сама справлюсь, не хотела тебя грузить…
Отец перевернул шампур, глядя на угли.
— Глупая ты, Верка. Семья — это не те, кто с тебя требует и шантажирует. Семья — это те, кто за тебя всех порвет. И квартиру переписывать не попросит.
Он протянул ей первый, самый поджаристый кусок мяса.
— Ешь давай. Тощая стала, смотреть тяжело. И запомни: пока батя жив, никто тебя не тронет. А как уйду — я тебе свою записную книжку оставлю. Там такие телефоны есть, что тебя никто больше не обидит.
Вера улыбнулась и откусила горячее мясо. Жизнь продолжалась. И теперь она точно знала: в обиду себя она больше не даст.