Элена напечатала перепачканными в краске пальцами:
«Уже еду. Пробки. Не злись».
Она не стала добавлять, что задержалась из-за ребёнка, который боялся вернуться в мир. София всё равно бы поняла — и всё равно закатила бы глаза.
Когда Элена наконец увидела вывеску Trattoria Bellini, желудок сжался так, будто она снова была семнадцатилетней девочкой перед операцией. Она проверила отражение в затемнённом стекле припаркованной машины, попыталась пригладить выбившиеся локоны и глубоко вдохнула.
Ну всё. Пошли.
И вот — стеклянная дверь, треск, взгляды, опоздание, унизительное ощущение, что её присутствие объявили сиреной тревоги.
Она заметила его сразу. Высокий, слегка сутулый мужчина в тёмно-синей рубашке сидел у окна. Перед ним стоял нетронутый бокал воды, а рядом — детская раскраска и коробка цветных карандашей.
Стоп. Раскраска?
Он поднял глаза, встретился с ней взглядом — и… улыбнулся. Не натянуто, не сочувственно. Просто как будто увидел человека, которого ждал.
Элена подъехала ближе.
— Прости… я на инвалидной коляске, — тихо сказала она, ненавидя эту фразу, но произнося её автоматически, как пароль от собственной неловкости.
— Я заметил, — спокойно ответил он. — А я Дэниел. Очень рад, что ты всё-таки пришла.
Он встал, не пытаясь помочь без спроса — и это уже было неожиданно. Вместо этого он отодвинул стул напротив себя, освобождая пространство.
— Здесь удобно? Или лучше пересядем?
Она моргнула. Обычно люди либо начинали суетиться, либо делали вид, что всё нормально, но при этом пялились на колёса.
— Здесь нормально, — сказала она осторожно.
В этот момент из-под стола высунулась маленькая голова.
— Пап, она художница?
Элена вздрогнула.
Девочка лет пяти смотрела на неё огромными серьёзными глазами. На её футболке было пятно от фломастера, а в руке она держала зелёный карандаш.
— Это Лили, — сказал Дэниел чуть виновато. — Няня в последний момент отменилась. Я хотел перенести встречу, но София сказала, что ты терпеть не можешь, когда планы рушатся.
Элена неожиданно рассмеялась. Напряжение чуть отпустило.
— Она права.
Лили вылезла полностью и подошла ближе.
— Ты правда учишь детей рисовать?
— Учу, — кивнула Элена.
— Даже если им грустно?
Вопрос ударил точно в солнечное сплетение.
— Особенно если им грустно, — мягко ответила она.
Дэниел наблюдал за ними, не перебивая. Потом тихо сказал:
— Лили перестала рисовать после того, как умерла её мама. Почти год назад.
Воздух между ними изменился. Он стал тяжелее, честнее.
Элена посмотрела на девочку.
— Хочешь попробовать прямо сейчас?
Лили нерешительно кивнула.
Элена подъехала ближе к столу, взяла один из карандашей и повернула раскраску к себе.
— Договоримся так, — сказала она. — Мы не обязаны рисовать красиво. Только честно.
Девочка задумалась, потом выбрала фиолетовый карандаш и начала раскрашивать небо.
— Небо же не фиолетовое, — автоматически сказал Дэниел.
— Иногда бывает, — спокойно возразила Элена. — Особенно когда внутри всё перемешано.
Он замолчал.
Через несколько минут Лили уже увлечённо штриховала страницу, высунув язык от сосредоточенности. Элена чувствовала, как внутри неё что-то странно тает — смесь тепла и осторожного страха.
— Ты не злишься, что я привёл её? — тихо спросил Дэниел.
Элена покачала головой.
— Я сегодня опоздала, потому что сидела с мальчиком, который боится вернуться в школу после ампутации ноги. Так что, кажется, мы оба пришли сюда не одни.
Он посмотрел на неё долгим взглядом — без жалости, без неловкости. С каким-то уважением, которое она почти забыла, как ощущается.
— Знаешь, — сказал он наконец, — я думал, это будет просто свидание. А получилось… будто мы случайно встретились на перекрёстке, где наши жизни решили свернуть в одну сторону.
Элена почувствовала, как в груди поднимается тихая, осторожная надежда. Та самая, которую она столько лет держала запертой.
— Перекрёстки обычно пугают, — сказала она.
— Да, — согласился он. — Но иногда именно там начинается дорога домой.
Лили подняла рисунок.
Фиолетовое небо. Кривой дом. И три фигурки рядом, взявшиеся за руки.
Элена не сразу поняла, почему у неё защипало глаза.
Возможно, потому что впервые за долгое время она не чувствовала себя сломанной.
Только… на пути.