Если вы нашли этого ребёнка, значит, времени почти не осталось. Найдите шкафчик №17 на станции «Северный вокзал». Код — дата сегодняшнего дня.

Я перечитал строчку два раза, не веря глазам. Напарница как раз закончила говорить со скорой и заметила моё лицо.

— Что там? — спросила она тихо.

Я молча показал записку и ключ. Она нахмурилась.

— Это шутка какая-то? Или… — она не договорила.

Скорая приехала быстро. Врачи забрали малыша, завернули его в термоодеяло, начали проверять давление, сатурацию, что-то записывать. Один из фельдшеров сказал, что состояние стабильное, но его нужно срочно в роддом — обследовать, согреть, накормить.

Я передал ребёнка, но странное чувство не отпускало. Будто нас втянули во что-то большее, чем просто спасение младенца.

Мы с напарницей переглянулись. Она кивнула на записку.

— Поедем проверим?

Вообще-то, так делать не совсем по инструкции. Но в записке явно что-то важное. А если это связано с безопасностью ребёнка — игнорировать нельзя.

До вокзала было минут семь. Утренний час пик только начинался, люди сонно спешили на электрички, пахло кофе из киоска и холодным воздухом. Камеры хранения стояли вдоль стены, старые металлические шкафчики с облупленной краской.

Я нашёл номер 17. Руки почему-то вспотели. Напарница тихо сказала:

— Ну давай.

Код совпал с датой — дверца щёлкнула почти сразу.

Внутри лежала небольшая спортивная сумка. Обычная, тёмно-синяя. Я аккуратно поставил её на пол и расстегнул молнию.

Первое, что я увидел — пачки документов. Паспорт, какие-то договоры, флешка, медицинские справки. И сверху ещё один конверт.

Я открыл его. Там было письмо, написанное неровным почерком.

«Меня зовут Алина. Если вы читаете это, значит, я, скорее всего, уже не могу защитить своего сына. Его зовут Матвей. За нами следят. Я работала бухгалтером в транспортной компании и случайно узнала о крупных махинациях — отмывание денег, подставные фирмы. Когда я отказалась подписывать фиктивные отчёты, мне начали угрожать.

Я пыталась обратиться в полицию, но один из тех людей там связан с ними. Я не знаю, кому можно доверять. В сумке доказательства. Пожалуйста, передайте их честным следователям. И главное — защитите моего сына».

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Напарница выдохнула:

— Вот это мы влипли…

В сумке действительно были жёсткие диски, распечатки переводов, список фамилий. Некоторые из них я, к сожалению, знал. Не лично, но слышал в новостях.

Мы молча переглянулись. Решение пришло само собой.

— Едем сразу к управлению, — сказал я. — Только не через общий вход.

Она кивнула.

Когда мы уже выходили с вокзала, мне позвонил фельдшер из скорой. Я напрягся, думая о худшем.

— С ребёнком всё нормально, — сказал он. — Сильный парень. Уже кричит так, что отделение на уши поставил.

Я неожиданно улыбнулся. Напряжение чуть отпустило.

Мы сели в машину. Напарница завела двигатель, потом посмотрела на меня:

— Думаешь, мать ещё жива?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Но теперь у этого пацана точно есть шанс.

Машина тронулась, растворяясь в утреннем потоке. А где-то в роддоме маленький Матвей впервые за долгое время плакал уже не от холода и страха, а просто потому, что хотел жить.