Я остановился в дверях, не оборачиваясь, и сказал:
— Моё наследие — это моя усталость. Пусть компания живёт без меня.
Я вышел на улицу, и мадридское солнце резануло глаза так, будто делало мне одолжение напоследок. Домой я не поехал. Ноги сами понесли меня куда-то в центр, туда, где всегда шумно, где легче раствориться. Когда знаешь, что времени почти нет, вдруг перестаёшь бояться потеряться.
На углу Гран-Виа я увидел её. Девочка лет девяти, в слишком большой куртке, с рюкзаком, который явно видел лучшие времена. Она сидела на картонке и рисовала мелом на асфальте дом. Окна, дверь, труба с дымом — всё аккуратно, старательно. Я стоял и смотрел, как идиот, пока в горле не встал ком.
— Красиво, — сказал я наконец.
Она подняла глаза. Настороженные, но не злые.
— Это мой будущий дом, — ответила она просто.
Не знаю, что на меня нашло. Наверное, понимание, что у меня самого будущего уже нет.
— Хочешь стать моей дочкой? — спросил я девочку на улице, сдерживая слёзы. — Мне осталось жить всего неделю.
Она молчала. Я уже пожалел о сказанном, решил, что напугал её, что сейчас она убежит. Но она вдруг спросила:
— А ты будешь со мной честным?
— Да, — выдохнул я. — Впервые в жизни — да.
Она кивнула, как взрослая.
— Тогда можно. Но только если ты не умрёшь через неделю.
Я горько усмехнулся.
— Тут уж как получится.
— Нет, — она покачала головой. — Если ты умрёшь, я опять останусь одна. А я так не хочу. Значит, тебе нельзя умирать.
Детская логика. Глупая, невозможная… и почему-то пробившая меня насквозь.
Её звали Лусия. Мать умерла, отца она не знала. Приют, побеги, улица — она рассказывала об этом между делом, жуя сэндвич в кафе, куда я её отвёл. Я слушал и впервые за много лет не думал ни о деньгах, ни о сделках.
Неделя прошла. Потом вторая. Я всё ждал, что станет хуже, но становилось… иначе. Я устал, да. Боль никуда не делась. Но по утрам Лусия будила меня, требуя отвезти её в школу. Да, я оформил всё официально — Родриго ругался, но помогал. Паллиативное лечение я всё-таки начал. Ради неё.
— Ты обещал не умирать, — напоминала она, когда я морщился от боли.
Прошёл месяц. Потом три. Доктор смотрел на снимки и молчал уже по-другому.
— Это… странно, Эдуардо, — сказал он однажды. — Но опухоль стабилизировалась.
Я вернулся домой и долго сидел на кухне, пока Лусия делала уроки.
— Сколько у меня осталось времени? — спросил я сам себя и вдруг понял, что больше не хочу знать ответ.
Потому что моя судьба уже изменилась. И, кажется, не только моя.