Мама протянула ему конверт и шепнула: «Поторопись, пока она не догадалась, что ты делаешь».
Антисептический запах больницы всё ещё жёг её лёгкие. Джулия Лейтон лежала полусидя в жёсткой кровати, кожа бледная и липкая от пота, а новорожденная дочь мирно спала в прозрачной люльке рядом. Она почти не спала с момента родов — максимум час. Всё тело болело там, где она даже не подозревала, что оно может болеть. Должна была чувствовать радость. Облегчение. Но первой пришла медленная, нарастающая тревога.
Дверь скрипнула. Она повернулась, ожидая медсестру — или хотя бы улыбку Дэниела, мужа. Вместо этого в комнату вошла женщина, цепляясь за его руку, будто всегда была там.
Блондинка, миниатюрная, слишком нарядная для больницы — на каблуках и в шелковой блузке, явно дорогой, — с едва заметным презрением посмотрела на Джулию. Джулия моргнула, растерянность смешалась с усталостью.
А потом появилась Мэрилин, мама Дэниела. Глаза прищурены, волосы уложены идеально. На Джулию она не посмотрела. Она сразу подошла к Дэниелу, достала конверт из сумки и сунула ему в ладонь, шепнув так, чтобы Джулия не услышала: «Сделай это сейчас, пока она не поняла».
Джулия поймала дыхание.
Дэниел замялся на секунду. Челюсть сжалась, а потом он повернулся к ней с какой-то новой жёсткостью в глазах. Мужчина, который раньше с трепетом держал её живот, теперь выглядел, будто готовится к войне.
«Что… что происходит?» — прохрипела она, горло пересохло. «Кто она?»
«Это Лорен», — сказал он ровно. «Мы… мы теперь вместе».
В голове Джулии всё потемнело.
«Я подаю на полную опеку», — добавил Дэниел, показывая конверт. «Всё здесь. Прости, Джулия. Ты не в состоянии заботиться о ребёнке».
«Ты серьезно?» — голос дрогнул.
«Ты больна», — вставила Мэрилин, глаза её бегали к ребёнку. «Ты всегда была слабой. Так будет лучше для всех».
Джулия попыталась сесть полностью, корчась от боли в швах. «Вы забираете моего ребёнка — нашего ребёнка — у меня, пока я ещё кровоточю?»
Дэниел отвернулся. Лорен, самодовольная, провела пальцем по его рукаву. «Не будем усложнять ситуацию больше, чем нужно».
«Сволочь», — вырвалось у Джулии, шёпотом, но режущим воздух.
В дверь постучали, потом вошла медсестра, оглядела напряжённую сцену. «Всё в порядке?»
Никто не ответил.
Дэниел положил конверт на поднос рядом с нетронутым обедом Джулии. «Прости», — сказал он снова, но в словах не было веса. Потом развернулся и ушёл, а Джулия смотрела на бумаги — документы об опеке, уже подписанные и датированные.
Рядом булькала её дочь, ничего не понимая. Медсестра, почувствовав что-то неладное, задержалась.
А Джулия, оцепеневшая и полностью обнажённая эмоционально, понимала: это не просто предательство — это война. Она обняла ребёнка, и в груди резко защемило. Слезы жгли глаза, но она сдерживалась. Нужно было думать. Думать и действовать.
Телефон был на столе. Сердце колотилось. Она знала, что Дэниел оставил свой отпечаток в документах, но там ещё могли быть лазейки. Она быстро сделала фотографии конверта, записала всё, что видела, и отправила на свой адрес электронной почты. Потом она аккуратно положила дочь на грудь и стала планировать: юрист, звонки, свидетели. Она не могла поверить, что начинает эту борьбу с швами на животе и в шоке, но выбора не было.
Джулия впервые за ночь сделала медленный вдох, глубоко и ровно. Боль ещё была, страх ещё был, но она знала одно: если сейчас сдастся, они всё потеряют. Она поднимется, выстоит и вернёт то, что принадлежит ей и её ребёнку. И никто, даже Дэниел, не сможет это изменить.