…«Если тебе не нравятся наши правила, то тогда живи как хочешь».

Я узнал об этом позже. Сначала был обычный звонок от матери — сухой, раздражённый. Она сказала: «Джун решила погулять и не вернулась». Я спросил: «В каком смысле — погулять?» Пауза была слишком длинной. Потом отец взял трубку и бросил: «Она нас довела». И всё. Я сказал только одно слово: «Ладно». Не потому что мне было всё равно. А потому что я уже всё понял.

Рождество в нашем доме всегда было каким-то показным. Гирлянды — как будто для отчёта. Улыбки — натянутые, как старая резинка. Мы делали вид, что всё нормально, потому что «так принято». Но в тот вечер что-то треснуло. Я это почувствовал ещё в пробке, хотя тогда не знал почему.

Я выехал сразу. Пять часов ушло на поиски. Я звонил везде: подругам Джун, соседям, даже в круглосуточный магазин на углу. Никто её не видел. Я ехал и представлял, как она идёт по снегу — маленькая, в своих старых кедах, с этим дурацким пакетом, который она так старательно собирала. Там были печенья для отца, свечка для мамы и шарф для меня. Она хвасталась, что выбрала цвет «под мои глаза».

Нашёл я её случайно. У автобусной остановки, под навесом. Она сидела на скамейке, поджав ноги, и считала снежинки на рукаве. Когда увидела меня — даже не заплакала. Просто сказала: «Я знала, что ты приедешь». Вот тогда меня и накрыло.

Я снял куртку, укутал её и молча повёл к машине. Она всё время извинялась. За то, что «испортила праздник». За то, что «наверное, была плохой». Я сказал: «Хватит». И это было самое честное слово в тот вечер.

Мы не поехали домой. Я отвёз её к себе. Разогрел суп, нашёл старый плед, включил какой-то глупый фильм. Она уснула на диване, всё ещё сжимая пакет с подарками. Я сидел рядом и думал, как вообще можно выгнать ребёнка в ночь. В Рождество. За слёзы.

Под утро мне начали звонить. Сначала мать — истерично. Потом отец — злее, чем обычно. Они говорили, что я «перегнул», что «так нельзя», что «она должна понять». Я слушал и молчал. Потом сказал: «Она останется у меня». И повесил трубку.

Через пять часов они поняли, что это Рождество испорчено навсегда. Не потому что не было Джун за столом. А потому что больше не было меня. И той удобной тишины, в которой можно делать вид, что жестокость — это воспитание.

Джун теперь живёт со мной. Она всё ещё тихая. Всё ещё извиняется слишком часто. Но когда она смеётся — по-настоящему, громко — я понимаю, что сделал единственно правильную вещь. И если за это меня больше не ждут в том доме — ладно. Я с этим справлюсь.